Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

власть дальше не получится. Моральные правила – это технические правила о средствах для достижения этих целей. Более того, их следует применять, исходя из предположения, что все люди в какой-то мере порочны. Мы можем в любой момент нарушить обещание или соглашение, если это в наших интересах, ибо следует исходить из того, что, поскольку все люди злы, те, с кем вы заключили договор, могут в любой момент нарушить свои обещания, если им это будет выгодно. Люди должны поступать не так, как им, по неким абстрактным соображениям, следовало бы, а так, как поступают другие люди. А поскольку на людей до некоторой степени действительно влияют щедрость, милосердие и тому подобное, эти качества тоже важны. Но все же они важны лишь как хорошо продуманные средства для достижения целей власти.

Этика Макиавелли – первая, по крайней мере со времен некоторых софистов, где поступки оцениваются не сами по себе, а исключительно по их последствиям. Поэтому он считает, что последствия можно просчитать, и большая часть «Государя» и «Рассуждений о первой декаде Тита Ливия» посвящена объяснению этого. Изучение истории дает эмпирические обобщения, из которых мы можем вывести каузальные максимы. Цель этих максим – влиять на других людей. И здесь Макиавелли вновь оказывается как наследником софистов, так и предтечей современных авторов. Он видит в наших моральных оценках не ответ на вопрос «Что мне делать?», а инструмент для влияния на других. Отсюда следует и то, что Макиавелли рассматривает человеческое поведение как управляемое законами, причем законами, которые сами действующие лица обычно не осознают. Для Макиавелли эти законы достаточно просты, поскольку он готов считать человеческую природу, ее мотивы и стремления, вневременной и неизменной. Обобщения, извлеченные из опыта древних римлян, без труда применимы и к Флоренции XVI века. Фигура «индивида» у Макиавелли вырисовывается столь же рельефно, как и у Лютера, поскольку для него общество – это не просто арена для действий, а потенциальный сырой материал, который можно переделать для собственных целей; материал, управляемый законами, но податливый. Индивид не связан никакими социальными узами. Его собственные цели – не только власть, но также слава и репутация – являются для него единственными критериями действия, за исключением технических критериев искусства управления. Таким образом, у Макиавелли мы впервые встречаем то, что станет знакомой ключевой проблемой: сочетание утверждения о суверенитете индивида в его выборе и целях с представлением о том, что человеческое поведение управляется неизменными законами. При этом Макиавелли проводит различие между теми, кого он рассматривает в одном качестве (правители), и теми, кого он рассматривает в другом (подданные), но не видит здесь никакого возможного противоречия.

Хотя он на словах и признает различие между этикой и политикой, он ясно показывает, что слишком жестко разграничивать их не стоит. Такое различие возможно, только если существует такое разделение частной и общественной жизни, при котором я могу решать, что мне лучше делать, не задумываясь о том, в каком политическом строе мне надлежит жить, – либо потому, что я считаю политический строй данной и неизменной реальностью, либо потому, что считаю, что он не имеет значения по какой-то другой причине. Макиавелли напоминает Платона в том, что ясно показывает, в сколь многих случаях этика и политика сливаются. Поскольку начиная с его эпохи для все большего числа людей становится все более возможным играть роль в изменении или модификации политических институтов, политический порядок все реже является данным и неизменным контекстом. А поскольку власть государства постоянно растет, она все больше затрагивает частного гражданина и те самые альтернативы, между которыми ему приходится делать свой моральный выбор.

Наконец, есть урок, который следует извлечь из личного примера Макиавелли в той же мере, что и из его прямого учения. Во времена, когда общественный порядок относительно стабилен, все моральные вопросы ставятся в рамках тех норм, которые разделяет общество; во времена же нестабильности под вопрос ставятся сами эти нормы, и их проверяют на соответствие критериям человеческих желаний и нужд. И Платон, и Аристотель, хотя и жили в эпоху упадка полиса, воспринимали его форму и институты как нечто гораздо более само собой разумеющееся, чем Макиавелли – формы и институты итальянского города-государства. Макиавелли острее осознавал внешние угрозы Флоренции со стороны более крупных держав, чем Аристотель когда-либо осознавал угрозу Афинам со стороны Македонии. Живя в эпоху перемен, Макиавелли понимал эфемерность политических порядков, и именно это, в некотором смысле, делает его обращение к неизменности человеческой природы столь поразительным. Ибо контрапунктом к вере в эфемерность политических и социальных порядков легко могла бы и не стать вера во вневременную человеческую природу с ее постоянными потребностями, по которым можно измерять эти порядки и в терминах которых их можно объяснять.

Во всяком случае, теперь ясно, что после эпохи Лютера и Макиавелли нам следует ожидать появления своего рода морально-политической теории, в которой индивид – это главная социальная единица, власть – главная цель, Бог – существо все более неважное, но все еще неустранимое, а до-политическая, до-социальная, вневременная человеческая природа – фон для меняющихся социальных форм. Это ожидание полностью оправдывается Гоббсом.

«Однажды в библиотеке одного господина лежали открытые, прямо на первой книге, „Начала“ Евклида. Он прочитал одну теорему. „Черт возьми!“ – воскликнул он (он иногда ругался для пущей убедительности), – „Это же невозможно!“ Он стал читать доказательство, которое ссылалось на другую теорему; он прочитал и ее. Та ссылалась на третью, которую он тоже прочел. Et sic deinceps (и так далее), пока наконец он окончательно и неопровержимо не убедился в этой истине. Это знакомство полностью изменило его, он влюбился в геометрию».[61] Автор – Джон Обри, герой – Томас Гоббс, а год, к которому относится эпизод, – 1629. Гоббсу был уже сорок один год. Его интеллектуальный путь к этому времени иллюстрируют два факта: его неприятие Аристотеля и перевод Фукидида. Отвергаемый Аристотель – это Аристотель поздней, выродившейся схоластики. Претензия к этому Аристотелю в том, что он путает исследование значения слов с исследованием самих вещей. С этой претензией Гоббс отвергает всю аристотелевскую эпистемологию материи и формы, сущности и существования. Делая это, он верит, что избегает путаницы; он оставляет для себя вселенную, состоящую лишь из конкретных индивидов, слов и тел, которые они обозначают. Однако на деле собственные исследования Гоббса принимают – и с необходимостью принимают – форму понятийного анализа; ибо он желает вскрыть суть понятий права, справедливости, суверенитета и власти. Не-аристотелевскую модель для своих исследований он находит в «Началах» Евклида. А побуждение к этим