Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

Фукидид, как и Макиавелли, писал свою «Историю Пелопоннесской войны», веря, что история может чему-то научить. Падение Афин показано в ней как следствие пороков афинской демократии. Мораль состоит в политической разъедающей силе демократии, злодей – Клеон-кожевник, архетип завистливых и честолюбивых людей. Англия 1620-х годов была полна завистливых и честолюбивых людей. Это неудивительно, поскольку великая революция цен, начавшаяся в предыдущем веке, разрушила традиционные экономические уклады английского землевладельца. Состояния наживались и терялись; люди поднимались по социальной лестнице благодаря умелому использованию денег; отношения между мелким и крупным дворянством, между вельможами и их вассалами, находились в постоянном движении. Англия стояла на пороге рыночной экономики, в которой феодальные и аристократические узы могли быть вытеснены денежными отношениями (the cash nexus). Государственная власть, воплощенная в короне, находилась в новых и неопределенных отношениях со своими подданными. И именно налоги, этот особый вид денежных отношений, стал той точкой, где притязания короны на то, что она называла традиционными обязанностями, столкнулись с притязаниями подданных на то, что они называли традиционными правами. (Мысль, что налоговый консультант, ищущий для своих клиентов лазейки в законах, – это духовный потомок Пима и Хэмпдена, всегда действует отрезвляюще).[62] Гоббс предвидит опасность в требованиях прав, направленных против короны, и переводит Фукидида как серьезное предостережение против угрозы суверенитету со стороны соперничающих и враждующих социальных группировок. Именно как верный подданный Стюартов Гоббс переводит почитателя Писистрата и Перикла.

Однако Гоббс совершенно нетипичен в том, как он вмешивается в споры между сувереном и его подданными. Иерархическое общество прежней Англии – это то, в котором личная, социальная и политическая преданность переплетаются и поддерживают друг друга. Права и обязанности определены внутри единой, пусть и сложной, системы. Обоснование любого конкретного хода в этой феодальной игре заключается либо в отсылке к статусу участников, либо к правилам игры. Экономические революции, и особенно революция цен в Англии XVI–XVII веков, приводят к разрыву этих связей. Большинство традиционных социальных институтов остаются на месте, но под вопрос ставятся их взаимоотношения. В Бога по-прежнему верят, и священник все еще служит в своем приходе. Но можно задаться более радикальным вопросом о том, что именно связывает священника с Богом. Все элементы феодального общества налицо – слуги и другие люди, не владеющие собственностью, мелкое дворянство, знать, король; под вопросом лишь способ их взаимоотношений. Эпоха созрела для теорий власти; и два самых популярных источника для них – Священное Писание и история. Учение о божественном праве королей, с ее моделью в лице царя Давида, соперничает за библейское основание с пресвитерианскими учениями о власти церкви, замаскированными под власть Бога. Обращение к историческому прецеденту используется для поддержки как учения о божественном праве, так и учения о зависимости монарха от парламента. Гоббс не обращается ни к тому, ни к другому. Он порывает со всей этой дискуссией, обращаясь к новому методу, заимствованному у Галилея, который позволит ему не просто понять элементы общественной жизни, но и оценить значимость самих обращений к истории или к Писанию.

Метод заключается в разложении любой сложной ситуации на ее логически первичные, простые элементы, а затем в использовании этих элементов, чтобы показать, как эта ситуация может быть воссоздана. Поступая так, мы показываем, как ситуация устроена в действительности. Это тот метод, который, как считал Гоббс, применял Галилей при изучении физической природы. Разумеется, в случае с природой такая теоретическая реконструкция не имеет моральной функции; но в случае с человеческим обществом исправление нашего понимания может привести к исправлению того, как мы мыслим свое место в обществе, и, следовательно, наших убеждений о том, как нам следует жить.

Когда мы разлагаем общество на его простые элементы, что мы находим? Совокупность индивидов, каждый из которых – это система, чья цель – собственное самосохранение. Основополагающие человеческие мотивы – это стремление к господству и стремление избежать смерти. «Люди от самого рождения, по природе своей, борются за все, чего жаждут, и хотели бы, если бы могли, чтобы весь мир их боялся и им повиновался».[63] «Постоянно отставать – это несчастье. Постоянно обгонять того, кто впереди, – это блаженство. А прекратить гонку – значит умереть».[64] Единственные ограничения для «вечного и неугомонного стремления к власти ради власти» – это смерть и страх смерти. Индивиды, движимые этими мотивами, не знают никаких правил, кроме тех предписаний, которые учат их самосохранению. До возникновения общества нет ничего, кроме соперничества за господство, – войны всех против всех. Об этой ситуации верно сказано: «Там, где нет общей власти, нет закона, а там, где нет закона, нет несправедливости. Сила и коварство являются на войне двумя основными добродетелями». Тем не менее, разум учит индивида, что в этой войне у него больше поводов для страха, чем для надежды; смерть – более верный исход, чем господство. Чтобы избежать смерти, он должен обменять войну на мир, соперничество на соглашение; и те статьи соглашения, которые разум подсказывает как благоразумные даже в естественном состоянии, и составляют естественные законы. Первый гласит, «что всякий человек должен добиваться мира, если у него есть надежда достигнуть его; если же он не может его достигнуть, то он может использовать любые средства, дающие преимущество на войне». Второй – «что случае согласия на то других человек должен согласиться отказаться от права на все вещи в той мере, в какой это необходимо в интересах мира и самозащиты, и довольствоваться такой степенью свободы по отношению к другим людям, которую он допустил бы у других людей по отношению к себе». И третий – «что люди должны выполнять заключенные ими соглашения».[65]

Однако этого, очевидно, недостаточно, чтобы унять страх смерти. Ибо, хотя мы можем договориться с другими, чтобы взаимно обезопасить себя от агрессии, как мы можем быть уверены, что другие будут придерживаться этих соглашений, а не просто используют их, чтобы усыпить нас ложным чувством безопасности и затем напасть более эффективно? В естественном состоянии нет санкций, с помощью которых можно было бы обеспечить соблюдение договоров. «А соглашения без меча лишь слова, которые не в силах гарантировать человеку безопасность».[66] Чтобы подкрепить соглашения мечом, должен быть заключен первоначальный договор, по которому люди передают свою власть общей власти, которая становится среди них сувереном. Этот общественный договор и приводит к созданию «того великого Левиафана или, вернее (выражаясь более почтительно), того смертного Бога, которому мы под владычеством бессмертного Бога обязаны своим миром и