Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

скрыто от нас нашим способом мыслить о себе как о единстве двух совершенно различных типов субстанции: тела и мышления. Те, кто верят в двойственность тела и мышления, согласно Спинозе, сталкиваются с неразрешимой проблемой их взаимосвязи. Но эта проблема исчезает, когда мы понимаем тело и мышление просто как два модуса или аспекта, под которыми мы должны себя мыслить. Мы – единство тела и мышления. Это, пожалуй, тот момент в рассуждении, когда нельзя не спросить, истинно ли то, что говорит Спиноза. Но задаваясь этим вопросом, мы понимаем, что сложность системы Спинозы заключается как в ее форме, так и в использовании некоторых ключевых терминов. Ее форма – это дедуктивная система, в которой все истины можно познать путем достаточно внимательного размышления над значением терминов в утверждениях, которые их выражают. Рассмотрим утверждение Спинозы, что все люди преследуют свои собственные интересы, или его тезис о том, что все события имеют причины. На первый взгляд они выглядят как фактические утверждения, которые можно было бы опровергнуть, приведя контрпримеры – будь то пример человека, который пренебрегает своими интересами ради других, или пример события без причины. Но Спиноза считает свои положения истинными просто потому, что они следуют из аксиом его дедуктивной системы, а аксиомы, по его мнению, – это утверждения, которые не может отрицать ни одно разумное существо, поскольку их отрицание влечет за собой противоречие. В итоге получается, что его ключевые термины определены таким образом, что мы остаемся без языка, на котором можно было бы представить контрпримеры.

Сложность Спинозы здесь в том, что он хочет, чтобы его пропозиции имели содержание фактических истин, но при этом были такими же неопровержимыми, как пропозиции логики и математики. Эти желания несовместимы. Фактические утверждения обладают своим содержанием потому, что их истинность исключает возможность того, что некоторые положения дел являются действительными. Если верно, что идет дождь, то не может быть так, что дождь не идет. Но утверждения логики и математики совместимы с любой возможной ситуацией в мире фактов. Их нельзя опровергнуть тем, что мир устроен иначе, чем они утверждают. Сказать, что они истинны, – значит просто сказать, что они сформулированы в соответствии с надлежащими правилами. (Я ничего не говорю здесь о статусе таких правил). Вот почему они обладают той достоверностью и той ясностью, которых Спиноза желает для своих пропозиций. Но он также желает, чтобы эти утверждения были фактическими. Он хочет иметь возможность использовать свои пропозиции как истины о человеке и природе, имеющие фактическое содержание. Не является ли тогда вся система просто продуктом путаницы?

Единственный подход к этике Спинозы – это по возможности не обращать внимания на его геометрический метод. Нам приходится рассматривать утверждения Спинозы как смесь фактических заявлений и понятийного анализа, и нам часто приходится игнорировать неясности, укорененные в терминах, которые так и не получают удовлетворительного объяснения. Так обстоит дело и с трактовкой Спинозой единства тела и мышления. Но что мы можем извлечь из его схемы, так это важную попытку понять отношение между разумом, страстями и свободой.

Для Гоббса человек просто движим своими страстями. Размышление играет роль простого вмешательства между страстью и действием в качестве среднего звена в цепи. Роль разума – лишь констатировать факты, вычислять и понимать; разум не может побуждать к действию. Для Спинозы же это вполне точное описание человека в его обычном, непросветленном состоянии. Ибо в этом состоянии люди – это системы, взаимодействующие с другими системами, но не осознающие природы и причин этого взаимодействия. В результате этих столкновений люди испытывают удовольствие или боль, в зависимости от того, что и когда на них повлияло и в каком состоянии они находились. Объекты, которые ассоциируются с удовольствием, становятся желанными; те, что ассоциируются с болью, вызывают отвращение. Преследуя удовольствие и боль, мы, следовательно, находимся под воздействием причин, лежащих вне нашего рационального познания и контроля; то же относится и к тем сложным проявлениям удовольствия и боли, каковыми являются эмоции: гордость, радость, жалость, гнев и так далее. Но эта нерациональная сфера господствует над нами лишь до тех пор, пока мы остаемся в неведении относительно ее природы и силы. По мере того, как мы формируем адекватные понятия о наших эмоциях, мы перестаем быть пассивными по отношению к ним. Мы познаем себя такими, какие мы есть, мы понимаем, что не можем быть иными; но понять – значит преобразиться из того, чем человек был. Он более не видит себя независимым существом, противостоящим этому, но видит себя частью системы необходимости. Увидеть это – значит быть свободным. Самопознание, и только самопознание, освобождает.

Почему знание освобождает нас? Потому что, узнавая больше, мы осознаем, что наши желания, ненависть, любовь, удовольствие или боль были результатом случайных ассоциаций и обусловленности. Знать это – значит разорвать эту связь. Мы осознаем, что удовольствие и боль проистекают из нашего «могущества и совершенства» как самодвижущихся, самосохраняющихся существ. Мы не виним других и не виним себя. Поэтому зависть, ненависть и чувство вины исчезают. Внешние причины не являются препятствиями, ибо, если они реальны, мудрый человек знает, что они необходимы, и не относится к ним как к препятствиям. Поэтому он не испытывает фрустрации. Радость человека, освободившего себя через познание природы и себя как ее части, есть счастье. Подлинная добродетель – это просто достижение этого состояния, в котором знание, свобода и счастье соединены.

Обладание свободой в понимании Спинозы, конечно, совместимо с неспособностью делать очень многое, при условии, что то, что мешает и препятствует, изменить невозможно. Спиноза считает, что человек не может гневаться на то, что не может быть иным, поскольку он не может составить понятия о невозможном и, следовательно, не может его желать; и если невозможно, чтобы вещи были иными, чем они есть, мы не можем желать, чтобы они были иными. Если же мы этого желаем, мы иррациональны, и наше желание не опирается на подлинное знание и адекватные идеи. В этом Спиноза явно неправ; знание – не достаточное условие свободы. Но оно часто является необходимым условием. Я не свободен просто потому, что получаю желаемое, если я не свободен понять причины и природу моих желаний и переоценить их. Первая великая заслуга Спинозы в том, что он рассматривает эмоции и желания не как просто данность, а как нечто изменяемое. Аристотель считал, что мы способны контролировать и упорядочивать наши эмоции и желания, но для Спинозы человеческая природа оказывается еще более податливой и изменяемой, и величайшее изменение – это переход от состояния