Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

доктрина молчаливого согласия должна, конечно, быть осмысленной. К сожалению для государства, это не так. Ибо минимальные условия, чтобы слово «согласие» имело осмысленное применение, включают, по крайней мере, то, что человек, о котором утверждается, что он дал согласие, должен был как-то обозначить свое согласие, и что он должен был когда-либо показать свое понимание того, на что он согласился. Но ни одно из этих условий не выполняется доктриной молчаливого согласия.

Вся доктрина Локка держится на его особой версии этого аргумента о том, что естественные права проистекают из морального закона, который мы постигаем разумом. В «Опыте о человеческом разумении» он утверждает, что, хотя наши моральные идеи происходят из чувственного опыта, отношения между этими идеями таковы, что «в этике доказательство так же возможно, как и в математике». Положения морали можно постичь как достоверные истины просто путем анализа терминов, которые они содержат, и идей, выраженных этими терминами. Каковы ключевые моральные термины? «Добро» – это то, что вызывает удовольствие или уменьшает боль; «зло» – то, что вызывает боль или уменьшает удовольствие. Моральное благо – это соответствие наших действий закону, санкции которого – награда в виде удовольствия и наказание в виде боли. Существует три вида закона: божественный, гражданский и те конвенции, которые устанавливаются молчаливо, причем с совершенно иным критерием согласия, чем тот, о котором шла речь в «Трактате» (ибо в данном случае согласие на «законы общественного мнения, или доброго имени», выражается активным одобрением того, что закон предписывает или запрещает).

Идея Локка, что мораль основана на простом анализе понятий, была не новой – у него были и предшественники, и последователи. Что отличает Локка, так это способ, которым добро и зло определяются через удовольствие и боль без отказа от этого полу-платоновского взгляда на моральные понятия. Отсылка к Платону важна; взгляд на моральные суждения как на подобные математическим встречается у непосредственных предшественников Локка, кембриджских платоников – группы англиканских метафизиков и моралистов, включавшей Бенджамина Уичкота и Генри Мора. Мор в своем «Enchiridion Ethicum» (1668) утверждал, что двадцать три перечисляемых им фундаментальных моральных принципа являются самоочевидными моральными истинами. Если мы взглянем на них, мы, возможно, будем склонны заключить, что сходство между моральными и математическими истинами состоит в том, что предполагаемые моральные истины оказываются простыми тавтологиями – в лучшем случае определениями ключевых моральных терминов, а не суждениями, которые их используют. Первая из истин Мора, например, гласит, что «благо – это то, что приятно, уместно и подобает некой воспринимающей жизни… и что связано с сохранением воспринимающего», – что, очевидно, и является определением. Однако английских философов, начиная с Кембриджских платоников, которые придерживались этого взгляда, нельзя охарактеризовать адекватно, если сводить все лишь к одной ошибке. Несправедливо говорить, что они просто путали определения с реальными суждениями о жизни. В этой путанице они, безусловно, часто были виновны; но они сочетали ее с гораздо более убедительным утверждением, подлинным предком которого действительно является Платон. Это учение, согласно которому условием постижения морального понятия является постижение критериев его правильного применения и что эти критерии недвусмысленны и достаточны для определения истинности любого морального суждения. Об этом учении следует сказать две вещи. Прежде всего, оно делает моральные суждения похожими на эмпирические в той же мере, что и на математические; если я постиг понятия, выраженные словом «красный», то я постиг критерии для правильного называния какого-либо объекта красным. Этот довод могли бы привести и сами кембриджские платоники; ибо они с не меньшим рвением подчеркивали априорный элемент в эмпирическом знании. Второе замечание, которое стоит сделать, заключается в том, что если этот взгляд верен, то из двух людей, которые по-разному судят о моральном вопросе, по крайней мере один должен был просто не суметь постичь соответствующее понятие и, следовательно, неверно употребить соответствующее моральное выражение. Но это, очевидно, является ошибкой. Любое удовлетворительное изложение моральных понятий должно включать некое более правдоподобное объяснение моральных разногласий.

Однако этические рационалисты подвергались нападкам своих современников не поэтому. Энтони Эшли, граф Шефтсбери и ученик Локка, утверждал, что моральные различия мы проводим не разумом, а посредством морального чувства. «Не успеют еще понаблюдать за действиями, не успеют различить человеческие чувства и страсти, – а большинство из них стоит лишь почувствовать, и они различены, – как внутреннее око внезапно уже различает и видит превосходное и приятное по форме, уравновешенное и восхитительное, в отличие от всего бесформенного, безобразного, жалкого, ненавистного, презренного. Как же возможно не признать, что все эти расчленения основаны на природе и само их распознавание естественно и идет от одной только природы?»[76] Таким образом, моральное суждение – это выражение реакции чувства на некое свойство поступка, точно так же, как, по мнению Шефтсбери, эстетическое суждение является выражением именно такой реакции на свойства форм. Но каковы свойства поступков, которые вызывают скорее благоприятную, чем неблагоприятную реакцию? Добродетельный человек – это тот, кто гармонизировал свои собственные склонности и чувства так, что они стали гармоничны и со склонностями и чувствами его ближних. Гармония – великое моральное свойство. Между тем, что удовлетворит меня, и тем, что будет на благо другим, нет конфликта. «Естественная» склонность человека – к благожелательности. Шефтсбери это представляется простым эмпирическим фактом. Именно как простой эмпирический факт и ставит это под сомнение Бернард де Мандевиль.

В «Ропщущем улье» и в «Басне о пчелах» Мандевиль атакует два центральных тезиса Шефтсбери: что естественная склонность человека – действовать альтруистически, и что именно альтруизм и благожелательность приносят общественную пользу. На самом деле, утверждает Мандевиль, пружиной действия является частный и эгоистический личный интерес, а общественное благо – это результат того, что частный индивид пренебрегает любым благом, кроме своего собственного. Это счастливая случайность, что погоня за наслаждением и роскошью способствует экономической деятельности, и что развитие экономической деятельности повышает общий уровень процветания. Если бы люди и правда были добродетельны в том смысле, как это полагал Шефтсбери, общественная жизнь вообще бы не развивалась. Представление, что частная добродетель – это общественное благо, происходит от заявлений о добродетели, которые делают те, кто желает замаскировать свой эгоизм за моральными речами, чтобы успешнее возвыситься.

Таким образом, Мандевиль ставит вторую великую проблему для английской моральной философии XVIII века. Если моральные суждения – это выражение чувства, как они могут быть чем-то большим, чем выражением личного интереса? Если моральное действие основано на чувстве, какие чувства служат источниками благожелательности? После Мандевиля философы разделились не только по вопросу об отношениях морального чувства и разума, но и – порой неявно, а