Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

основанную на разуме. Но его собственная аргументация была куда оригинальнее и сильнее, чем что-либо у Хатчесона. Моральные суждения, утверждает Юм, не могут быть суждениями разума, потому что разум никогда не может побудить нас к действию, в то время как весь смысл и цель морали как раз и состоит в том, чтобы направлять наши поступки. Разум имеет дело либо с отношениями идей (как в математике), либо с фактами. Ни то, ни другое не может заставить нас действовать. Нас побуждает к действию не сам по себе тот или иной факт, а ожидание удовольствия или боли, которое он несет. И именно страсти, а не разум, пробуждаются этим ожиданием. Разум может сообщить страстям, существует ли объект их желаний, и каковы наиболее экономные и эффективные средства для его достижения. Но разум не может судить или критиковать страсти. Отсюда без всякого парадокса следует, что «я ни в коей мере не вступлю в противоречие с разумом, если предпочту, чтобы весь мир был разрушен, тому, чтобы я поцарапал палец». Ибо разум ни в каком смысле не может быть судьей в споре между страстями. «Разум есть и должен быть лишь рабом страстей и не может претендовать на какую-либо другую должность, кроме служения и послушания им».[80]

Мы не можем найти основание для морального одобрения или неодобрения в тех различиях или отношениях, которые способен постичь разум. Рассмотрим инцест у животных или саженец, губящий родительский дуб. Мы не судим об этом так, как судим об инцесте у людей или об отцеубийстве. Почему? Не потому, что у животных или у дерева нет разума, чтобы распознать неправоту своих действий. Ибо если функция разума состоит в том, чтобы распознавать неправоту деяния, то это деяние должно быть неправым независимо от такого различения. Но мы вообще не считаем деревья или животных способными на добродетель или порок. Следовательно, поскольку наше рациональное постижение отношений в природе не отличается от нашего рационального постижения отношений между людьми, моральное суждение не может быть основано на разуме. «Итак, мы скорее чувствуем нравственность, чем судим о ней».[81] «Возьмите любой поступок, который признается преступным, например умышленное убийство. Рассмотрите его с какой угодно точки зрения и посмотрите, можете ли вы открыть тот факт или то реально существующее, которое вы называете пороком. С какой бы стороны вы к нему ни подходили, вы обнаружите только известные аффекты, мотивы, желания и мысли. Никакого другого факта в данном случае нет. Порок совершенно ускользает от вас до тех пор, пока вы рассматриваете объект. Вы никогда не найдете его до тех пор, пока не обратите взор внутрь себя и не найдете в себе чувства порицания, возникающего в вас по отношению к данному поступку. Это действительно некоторый факт, но он является предметом чувства, а не разума; он заключается в вас самих, а не в объекте».[82] «Сознавать добродетель не что иное, как чувствовать особое удовольствие при рассмотрении любого характера».[83]

Против кого здесь направлена критика Юма? Не только против философов-рационалистов, таких как Мальбранш, Монтескье и Уолластон, хотя и они не оставлены без внимания. В знаменитом примечании[84] особое внимание уделяется Уильяму Уолластону, автору-деисту, написавшему «Очерк религии природы» (1722). Уолластон был автором извращенной, но остроумной теории о том, что различие между пороком и добродетелью, которое постигает разум, – это просто различие между истиной и ложью. Любой безнравственный поступок – это разновидность лжи, а ложь – это утверждение или представление чего-либо ложного. Назвать что-то безнравственным – значит просто сказать, что это ложь. Кража безнравственна, потому что, обращаясь с чужой вещью как со своей, вы тем самым утверждаете, будто она ваша. Супружеская измена безнравственна, потому что, обращаясь с чужой женой как со своей, вы тем самым представляете ее как свою собственную жену. Юм великолепно сокрушает эту теорию. Во-первых, он указывает, что она сводит безнравственность супружеской измены к ложному впечатлению, которое та создает, и, следовательно, приводит к выводу, что измена не является безнравственной, если ее никто не видит. Во-вторых, он отмечает, что эта теория не позволяет объяснить, почему ложь сама по себе безнравственна, ведь понятие «безнравственности» в ней уже определено через понятие «лжи». Уолластон, в любом случае, путал ложь (которая предполагает намерение обмануть) с простой констатацией ложного факта. Но Юм стремится создать аргумент более общего применения. Он хочет показать, что моральные выводы не могут основываться на том, что может установить разум; что логически невозможно, чтобы какая-либо фактическая истина, подлинная или предполагаемая, могла служить основанием для морали. При этом он намерен опровергнуть богословскую этику в той же мере, что и рационализм.

Когда Юм был при смерти, его навестил его друг, набожный и распутный Босуэлл, который горел желанием увидеть предсмертное покаяние великого скептика. Юм разочаровал Босуэлла, оставшись невосприимчивым к утешениям теизма или бессмертия, но Босуэлл оставил великолепную запись их разговора. «Я спросил его, был ли он религиозен в молодости. Он сказал, что да, и что он читал „Весь долг человеческий“; что он сделал выписку из „Каталога пороков“ в конце книги и проверял себя по ней, исключив убийство и воровство и те грехи, которых он и так бы не совершил, потому что у него не было к ним склонности».

«Весь долг человеческий» – это популярная в XVII веке книга для благочестивых размышлений, предположительно принадлежащая перу роялистского богослова Аллестри. Она полно аргументов, в которых посылки носят фактический характер (утверждается, что Бог что-то сделал или дал нам), а выводы – моральный (утверждается, что поэтому мы должны исполнять определенный долг). Так, в ней говорится, что «кто бы ни находился в нужде из-за чего-либо, в чем я могу ему помочь, эта его нужда делает моим долгом помочь ему, и так всегда. Основанием же для этого долга является то, что Бог дал мне способности не только для моего собственного использования, но и для пользы и блага других».[85] «Я не могу не прибавить к этим рассуждениям одного замечания, которое, быть может, будет признано не лишенным известного значения. Я заметил, что в каждой этической теории, с которой мне до сих пор приходилось встречаться, автор в течение некоторого времени рассуждает обычным способом, устанавливает существование Бога или излагает свои наблюдения относительно дел человеческих; и вдруг я, к своему удивлению, нахожу, что вместо обычной связки, употребляемой в предложениях, а именно есть или не есть, не встречаю ни одного предложения, в котором не