Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

создает законы, ибо общества сильно различаются. Совокупность отношений, которую законодатель должен принимать во внимание, составляет «дух законов» – фраза, которую Монтескье вынес в заглавие своей главной книги.

Монтескье считает изолированного гоббсовского индивида не просто мифом, но беспочвенно вводящим в заблуждение мифом. Если мы посмотрим на общества, к которым принадлежат индивиды, мы обнаружим, что они являют собой совершенно разные типы систем. Какие цели, какие потребности, какие ценности имеет индивид, будет зависеть от природы социальной системы, к которой он принадлежит. Но общественные институты и вся структура правовых, обычных и моральных правил – это механизмы не для обеспечения целей, внешних по отношению к ним самим, но врожденных психологии индивида; скорее, такие институты и правила создают необходимый фон, на котором только и могут быть понятны цели и потребности индивида. Этот тезис близок к тезису Аристотеля; и Монтескье во многих отношениях является аристотелевским мыслителем. Но он явно, в отличие от Аристотеля, придает особое значение социальной среде, в которую должны быть помещены политика и мораль. Он – первый моралист с социологическим подходом. (Вико предшествует ему как социолог, но его нельзя назвать моралистом).

Монтескье перечисляет три типа общества: деспотическое, монархическое и республиканское. У каждого типа – свое здоровье и свои характерные недуги. Каждый отмечен доминирующим этосом: деспотии – страхом, монархии – честью, республики – добродетелью. Собственные моральные предпочтения Монтескье проявляются двояко: неявно в его тоне, который выдает сдержанное восхищение республиками, одобрение монархии и искреннюю неприязнь к деспотизму; и явно в его отказе от попытки сформулировать истинные моральные предписания для всех времен и мест. «Когда Монтесума так настойчиво утверждал, что религия испанцев хороша для их страны, а мексиканская хороша для Мексики, он не говорил ничего нелепого».[89] У каждого общества есть свои стандарты и свои формы обоснования. Но из этого следует, что любая форма обоснования, которая пытается предоставить нормы надкультурного типа, обречена на провал; поэтому Монтескье, не впадая в противоречие, мог атаковать различные моральные взгляды как необоснованные.

Более того, Монтескье сочетал свой релятивизм с верой в определенные вечные нормы, и на данном этапе рассуждения становится труднее защитить его от обвинений в непоследовательности. Согласно Монтескье, у нас есть, по крайней мере, понятие справедливости, которое мы можем сформулировать независимо от любой существующей правовой системы и в свете которого мы можем критиковать все такие системы. Мы можем судить о позитивных законах как о более или менее справедливых. Как Монтескье одновременно мог верить, что у каждого общества свои стандарты, но что при этом существуют вечные нормы, с помощью которых эти стандарты можно критиковать?

Если исходить из того, что Монтескье говорит лишь о наличии неких необходимых условий, которым должен удовлетворять любой свод законов, чтобы считаться справедливым, то он не противоречит себе, утверждая при этом, что представления о справедливости в разных обществах различны. Ибо, хотя во всех обществах должны соблюдаться одни и те же необходимые условия, их соблюдения может быть недостаточно, чтобы охарактеризовать действие или правило как справедливое. Так, Монтескье мог иметь в виду, например, что во всех обществах закон, чтобы считаться справедливым, должен устанавливать одинаковое наказание за одинаковое преступление, но то, какие именно деяния считаются преступлениями, может бесконечно варьироваться от общества к обществу. Но даже если это отчасти и так, Монтескье на самом деле идет дальше, поскольку он готов говорить о естественном состоянии, где поведение людей определялось бы только правилами естественной справедливости. А если правил естественной справедливости достаточно, чтобы управлять поведением, они, по сути, должны обладать всеми характеристиками позитивного кодекса – за исключением того, что они божественно установлены. Но в таком случае, что остается от релятивизма? Что остается от тезиса, что каждое общество следует судить по его собственным меркам?

У Монтескье нет ясного ответа. Он просто непоследователен. Иногда он как будто считает, что не существует точки зрения вне или за пределами данного общества. Иногда – что еще интереснее – он, похоже, делает политическую свободу своим критерием для оценки общества. Его три основных типа общества – это деспотическое, республиканское и монархическое правление. В деспотическом государстве единственный закон – это произвол правителя; следовательно, нет ни правовой традиции, ни устоявшейся системы. Принцип правления – страх, страх перед последствиями неповиновения. Роль, которую могла бы играть в управлении поведением сложившаяся правовая система, берут на себя религия или обычай. В республиканском государстве мотивом для повиновения закону является чувство гражданской добродетели. Республиканское правление должно предпринимать активные шаги по воспитанию в своих гражданах такого чувства, и требования к ним будут высоки. В монархии этого меньше: она апеллирует к чувству чести и к вознаграждениям, связанным с положением. Монархия – это иерархическое общество, и ценности ее подданных – это ценности ранга и статуса. Ясно, что эта часть теории Монтескье релятивистская. Вопросы «Что является самым почетным поступком?» и «Что является самым выгодным и безопасным поступком?» выступают как конкурирующие интерпретации вопроса «Как поступить наилучшим образом?», и не остается места для вопроса «Какой мотив лучше: страх, добродетель или честь?». Каждый из них наилучшим образом приспособлен к своему типу общества.

Релятивизм Монтескье резко контрастирует с абсолютистской этикой большинства писателей французского Просвещения. Впрочем, между ними тоже не было согласия. Гельвеций был на одном полюсе, Дидро – на другом. Клод-Адриан Гельвеций (1715–1771) своим психологическим материализмом вызвал такой скандал, что вынужден был уйти с французской королевской службы. Рассуждение, как и восприятие, согласно Гельвецию, состоит исключительно из цепи ощущений. Ощущения бывают болезненны, приятны или нейтральны. Каждый желает своего собственного удовольствия и ничего более. Все остальное, чего люди, казалось бы, желают, они желают лишь как средство для своего удовольствия. Некоторым людям причиняет боль боль других и доставляет удовольствие удовольствие других. Они проявляют то, что мы называем доброжелательностью. Моральные слова используются, чтобы обозначать те типы восприимчивости, которые повсеместно одобряются как полезные и приятные. Кажущиеся споры по моральным вопросам исчезли бы, если бы была устранена путаница в определениях. Такая путаница может быть устранена только свободной дискуссией. Где возможна свободная дискуссия? Только в Англии; во Франции – едва ли.

Здесь мы сталкиваемся с одним из самых характерных парадоксов Просвещения. С одной стороны, Гельвеций исповедует полностью детерминистскую психологию. С другой, он верит в почти безграничные возможности преобразования человеческой природы, если бы только политический деспотизм и церковное мракобесие не препятствовали коренной реформе системы образования. Ведь воспитывая ребенка с ранних лет, мы можем приучить его получать удовольствие от доброжелательности и альтруизма. Когда Гельвеций впервые описывает доброжелательность, он