Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

воля неизменно направлена прямо к одной цели и стремится всегда к пользе общества, но из этого не следует, что решения народа имеют всегда такое же верное направление. Люди всегда стремятся к своему благу, но не всегда видят, в чем оно. Народ не подкупишь, но часто его обманывают и притом лишь тогда, когда кажется, что он желает дурного».[90]

Из этой цитаты совершенно очевидно, что Руссо принимает как данность существование единого общего блага, совпадение желаний и потребностей всех граждан в этом благе и отсутствие в обществе непримиримых социальных групп. В природе этого общего блага мы можем в худшем случае ошибиться. Но почему же тогда умножаются частные интересы? Почему общее благо игнорируется? Блестящее, хотя и примитивное, социологическое прозрение Руссо о разделяющей природе современного общества плохо согласуется с его же утверждениями о силе и универсальности морального чувства. Эта дилемма Руссо не является чем-то уникальным. Если я могу очистить общество от порчи, апеллируя к универсально значимым моральным принципам, которые должен признавать каждый, то как общество вообще могло изначально испортиться? Избежать этой дилеммы можно, только либо отрицая возможность искоренить порчу в обществе, либо настаивая на том, что общество не однородно, что моральные принципы, к которым я апеллирую, выражают интересы одних, но не других, и что, апеллируя к ним, я могу ожидать поддержки лишь от тех, чьи желания и потребности совпадают с моими.

Последний путь был избран Марксом, который одобрительно отзывался о «простом моральном такте» Руссо, а первый – консерваторами, которые реагировали на Французскую революцию. Их аргументация такова: все человеческие сердца одновременно и испорчены, и все же осознают закон, который их судит. Чистое сердце нельзя противопоставить нечистому социальному порядку, так как нечистота в обществе существует лишь потому, что она сначала есть в сердце, и она есть во всех сердцах. Доктрина первородного греха, приглушенная у Берка, громогласная у де Местра, – это ответ консерватизма Руссо. В истории Запада с XVIII века и далее прослеживается повторяющаяся схема, в которой каждый крупный провал в борьбе человечества за самосовершенствование и освобождение приветствуется как новое доказательство догмата о первородном грехе. Тон меняется: Рейнгольд Нибур, пишущий о провале Русской революции, сильно отличается от де Местра, пишущего о провале Французской. Но догматический инвентарь тот же. Одна из главных заслуг Руссо в том, что он потребовал объяснения конкретных зол в человеческой жизни и, поступив так, открыл путь социологической надежде, пришедшей на смену богословскому отчаянию. И все же остается верным, что сам Руссо был пессимистом; открытие того, какие условия являются эмпирической предпосылкой для социальной реформы, само по себе может вести к пессимизму. И когда Руссо определил климатические, экономические и социальные предпосылки демократии, он вынужден был заключить, что в Европе на нее способен лишь один народ: корсиканцы.

Глава 14. Кант

Кант стоит на одном из величайших водоразделов в истории этики. Для большинства последующих философов, включая многих из тех, кто сознательно позиционирует себя как антикантианец, этика как предмет определяется в кантовских терминах. Для многих, кто никогда не слышал о философии, не говоря уже о Канте, мораль – это в общих чертах то, что сказал о ней Кант. Почему это так, станет ясно, лишь когда мы поймем, что именно он сказал. Но с самого начала мы должны отметить один общий момент. Кант был одновременно и типичным, и высшим представителем Просвещения. Типичным – в своей вере в силу разума и в пользу реформ. Высшим – потому что он либо решил главные проблемы Просвещения, либо переформулировал их гораздо более плодотворно. Наиболее наглядный пример этого – его синтез двух идолов Просвещения, физики Ньютона и эмпиризма Гельвеция и Юма, в «Критике чистого разума». Эмпирики утверждали, что у нас есть рациональные основания верить лишь в то, что мы уже встретили в опыте; физика Ньютона предлагала нам законы, применимые ко всем событиям в пространстве и времени. Как их примирить? Мы можем, утверждает Кант, быть уверены априори, что весь наш опыт окажется законосообразным, причем законосообразным в духе ньютоновской причинности, не из-за характера внешнего мира, а из-за характера понятий, посредством которых мы этот мир постигаем. Опыт – это не простое пассивное получение впечатлений; это активное постижение и осмысление восприятий, и без понятий и категорий, с помощью которых мы упорядочиваем и понимаем восприятия, он был бы бесформенным и бессмысленным. «Мысли без содержания пусты, восприятий без понятий слепы».

Теория познания Канта, даже в том кратком изложении, важна для его теории морали по меньшей мере в двух отношениях. Поскольку причинные связи обнаруживаются лишь тогда, когда мы применяем категории к опыту, у нас нет способа выводить умозаключения о причинности за пределами опыта; следовательно, мы не можем сделать достоверный вывод от каузального порядка природы к Богу как ее творцу. Природа совершенно безлична и внеморальна; на нее можно смотреть, как если бы она была творением великого и благоговейного создателя, но мы не можем утверждать, что это так. Следовательно, мы должны искать сферу морали вне сферы природы. Мораль должна быть независима от того, как устроен мир, ибо мир устроен внеморально. Более того, Кант никогда не поступает, как Декарт, ища некое основание для знания или набор незыблемых фактов, чтобы оправдать наши притязания на знание перед лицом гипотетического скептика. Кант принимает существование арифметики и ньютоновской механики как данность и спрашивает, какими должны быть наши понятия, чтобы эти науки были возможны. Точно так же и с моралью. Кант принимает существование обыденного нравственного сознания как данность; его собственные родители, чьи жертвы сделали возможным его образование и чьи интеллектуальные дарования были заметно скромнее его собственных, казались ему образцами простой доброты. Когда Кант читал Руссо, замечания Руссо о достоинстве обыкновенной человеческой природы сразу же находили в нем отклик. Именно нравственное сознание этой обыкновенной человеческой природы и предоставляет философу объект для анализа; как и в теории познания, задача философа – не искать основание или оправдание, а вопрошать, каким характером должны обладать наши моральные понятия и предписания, чтобы сделать мораль, как она есть, возможной.

Таким образом, Кант принадлежит к тем философам, которые видят свою задачу в анализе post eventum; наука есть то, что она есть, мораль есть то, что она есть, и на этом все. Этот, в сущности, консервативный взгляд тем более удивителен, если вспомнить, что жизнь Канта (1724–1804) пришлась на период быстрых социальных изменений. Частично отношение Канта можно объяснить биографически; Кёнигсберг, расположенный у восточных