Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

себя все наше физиологическое и психологическое устройство. Кант противопоставляет то, что он называет «патологической любовью», под которой он подразумевает не болезненную или противоестественную любовь, а естественную привязанность, любовь, которая возникает в нас спонтанно, – и «любовь, которая может быть предписана», которая есть повиновение категорическому императиву и которую он отождествляет с любовью к ближнему, заповеданной Иисусом. Но Иисус не может быть для нас моральным авторитетом; вернее, он является им лишь постольку, поскольку наша разумная природа признает его таковым и наделяет его авторитетом; и если именно этот авторитет мы принимаем, то на деле именно наш собственный разум, а не Иисуса, мы считаем высшим авторитетом. Эту же мысль можно выразить иначе. Предположим, что божественное существо, реальное или мнимое, предписывает мне что-то сделать. Я должен делать то, что он предписывает, только если то, что он предписывает, правильно. Но если я сам в состоянии судить, правильно ли то, что он предписывает, или нет, то я не нуждаюсь в божественном существе, чтобы оно наставляло меня в том, что я должен делать. Неизбежно, каждый из нас – сам себе моральный авторитет. Признавая то, что Кант называет автономией морального субъекта, мы тем самым признаем и то, что никакой внешний авторитет, даже божественный, не может обеспечить критерий морали. Полагать иначе – значило бы быть виновным в гетерономии, в попытке подчинить человека закону вне его самого, чуждому его разумной природе. Но вера в божественный закон как источник морали – не единственный вид гетерономии. Если мы попытаемся найти критерий для оценки моральных предписаний в понятии счастья или того, что удовлетворяет человеческие желания и потребности, мы будем столь же неправы. Сфера склонностей так же чужда нашей разумной природе, как и любые божественные заповеди. Следовательно, εὐδαιµονία Аристотеля так же бесполезна для морали, как и закон Христа.

В любом случае, оно бесполезно, потому что не может служить надежным ориентиром. Понятие счастья неопределенно изменчиво и зависит от склада человека. Моральный же закон должен быть совершенно неизменным. Когда я распознал категорический императив, я распознал правило, не знающее исключений. В коротком эссе «О мнимом праве лгать из человеколюбия» Кант ответил Бенжамену Констану, критиковавшему его в этом вопросе. Предположим, потенциальный убийца спрашивает у меня, где находится его жертва. И предположим, я лгу, чтобы ее спасти. Убийца уходит в указанном мной направлении, но, неведомо для меня, жертва переместилась именно в то место, куда я направил убийцу. В результате убийство совершается вследствие моей лжи, и я несу ответственность именно потому, что солгал. Но если бы я сказал правду, я не мог бы нести ответственность, что бы ни случилось. Ведь мой долг – повиноваться императиву, а не смотреть на последствия. Сходство взглядов Канта со взглядами Батлера поразительно; и не случайно, что у Канта, как и у Батлера, настаивание на том, что последствия не важны, уравновешивается обращением к богословию. Кант утверждает, что мой долг – это мой долг независимо от последствий, в этом мире или в будущем. В нем нет ни грубости, ни нечуткости теологических утилитаристов. Но он все же доказывает, а вернее, утверждает, что было бы невыносимо, если бы в конечном счете добродетель не вознаграждалась счастьем. Странность, однако, в том, что если счастье является столь неопределенным понятием, как он утверждает в других местах – и утверждает справедливо, так как кантовское понятие счастья оторвано от всякого понятия об общественно установленных целях и удовлетворении, получаемом от их достижения, – то он едва ли может быть последователен здесь, вводя счастье как награду за добродетель – награду, которая, по сути, и является таковой, лишь когда за ней не гонятся, – но без которой все предприятие морали теряет смысл. Все это равносильно молчаливому признанию, что без подобного понятия не сама мораль, а именно кантовская ее интерпретация, едва ли имеет какой-то смысл.

С точки зрения Канта, практический разум предполагает веру в Бога, свободу и бессмертие. Бог требуется как сила, способная реализовать summum bonum, вознаградить добродетель счастьем; бессмертие требуется, поскольку добродетель и счастье очевидно не совпадают в этой жизни; а свобода является предпосылкой категорического императива. Ибо только в актах повиновения категорическому императиву мы избавляемся от уз наших собственных склонностей. «Должен» категорического императива может быть применимо лишь к субъекту, способному к повиновению. В этом смысле «должен» подразумевает «можешь». А способность к повиновению означает, что твои действия не определяются твоими склонностями, просто потому, что императив, которым руководствуется действие, детерминированное склонностью, всегда является гипотетическим. В этом и состоит содержание моральной свободы.

Сила этой кантовской картины неоспорима, и ее сила скорее возрастает, чем уменьшается, когда учение о категорическом императиве отделяется от сомнительной поддержки, предлагаемой кантовскими формами веры в Бога и бессмертие. Откуда же проистекает эта сила? При обсуждении Юма я описал появление морального «должен» в современном смысле. Хотя мы можем обсуждать первые признаки философского признания этого «должен» у такого автора, как Юм, го утилитаризм не позволил ему отвести этому понятию центральное место. Но у Канта это «должен» стало не просто главным, а всепоглощающим. Слово «долг» (duty) полностью отрывается от своей изначальной связи с исполнением определенной роли или функций. Теперь «долг» может быть только один, и определяется он в терминах повиновения категорическим моральным императивам, то есть в терминах предписаний, содержащих новое «должен». Сама оторванность категорического императива от случайных событий и нужд, а также от социальных обстоятельств, делает его приемлемой формой морального предписания для зарождающегося либерально-индивидуалистического общества по меньшей мере в двух отношениях.

Она делает индивида морально суверенным; она позволяет ему отвергать все внешние авторитеты. И она оставляет индивида свободным преследовать то, что он и так делает, не предполагая, что он должен делать что-то иное. Этот последний пункт, возможно, менее очевиден. Типичные примеры категорических императивов, приводимые Кантом, говорят нам, чего не делать: не нарушать обещаний, не лгать, не совершать самоубийства и так далее. Но о том, какой деятельностью нам следует заниматься и какие цели преследовать, категорический императив, кажется, умалчивает. Мораль устанавливает рамки для нашей жизни, но не задает ей направления. Таким образом, мораль, по-видимому, одобряет любой образ жизни, который совместим с исполнением обещаний, говорением правды и тому подобным.

Близкий к этому пункт подводит нас к вопросам, представляющим непосредственный философский интерес. Доктрина категорического императива дает критерий для отбраковки предложенных максим, но не говорит, откуда должны браться максимы, которые и создают потребность в критерии. Таким образом, кантовская доктрина паразитирует на некой уже существующей морали, внутри которой она позволяет нам