Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

могут быть одинаковыми во всех обществах. Но необязательно, что желания, вызванные определенной формой социальной жизни, найдут удовлетворение внутри этой формы. Проработка целей современной практики может, по сути, разрушить ту самую форму жизни, которая и породила желание этих целей. Рефлексивная критика как целей, так и средств, может иметь непреднамеренные последствия.

В свете этих соображений Гегель представляет развитое общество как последовательность форм жизни, каждая из которых путем естественного перехода преобразуется в следующую. В «Феноменологии» нет и намека – более того, есть прямое отрицание – на то, что реальная история должны строго следовать этой схеме. Мысль, скорее, в том, что постольку, поскольку они действительно следуют этой схеме, их история демонстрирует логику этих гегелевских переходов. Существуют две особые последовательности, которые любая интерпретация Гегеля должна воспринимать всерьез. Первая из них не связана непосредственно с моралью, но она касается природы тех рамок, внутри которых возникают моральные вопросы. Она также является превосходным введением в основополагающие установки самого Гегеля.

Когда самосознание индивидов реализует себя в социальных ролях, центральную роль играют отношения Господина и Раба. В этих отношениях Господин изначально считает полноценной самосознающей личностью только себя; своего Раба он стремится низвести до уровня вещи, простого инструмента. Но по мере развития этих отношений Господин тоже меняется, причем более радикально, чем Раб. Ибо отношения определяются через их отношение к материальным вещам, которые дают работу Рабу, но лишь мимолетные наслаждения Господину. Раб действительно изувечен, так как его цели настолько ограничены целями и приказами Господина, что он может лишь утверждать себя самым элементарным образом; но Господин, поскольку он видит себя Господином, не может найти в Рабе никакого отклика, через который он, в свою очередь, мог бы обрести себя как полноценно развитую личность. Он отрезал себя от того типа отношений, в которых самосознание растет, становясь объектом признания со стороны других и находя благодаря этому свое «зеркальное отражение» в них. Раб же может видеть в Господине по крайней мере то, чем он хочет стать. Но для обоих верно, что рост самосознания фатально ограничен отношениями Господина и Раба.

Затем Гегель рассматривает три ложных решения проблемы, поставленной этими отношениями. И делая это, он мысленно возвращается к императорскому Риму и к тем установкам, которые порождаются в обществе, где фактически доминирует тема Господина и Раба, – не только в самом институте рабства, но и в отношениях Цезаря с его подданными, и во всей иерархии высших и низших. Первое ложное решение – стоицизм: принятие необходимости, отождествление себя со всеобщим разумом космоса, независимо от своего ранга или положения. Император и раб в равной степени представляют себя гражданами мира. Но это только маскирует их реальные отношения, а не меняет их. Это попытка мысленно устранить реальность рабства, взывая к идее свободы. То же самое и со скептицизмом, складом ума, который ставит под сомнение все общепринятые верования и различия, навязанные теми, кто является Господами, но который вынужден существовать в индивиде, продолжающем жить в том же самом мире общепринятых верований и различий. Поэтому у скептика всегда две установки: одна для кабинетных размышлений, где он бросает вызов господствующей идеологии, другая – для повседневного взаимодействия с реальностью, где он ей подчиняется. Дилемма неспособности вырваться из социального мира, который искажает одновременно и отношения с другими, и собственную личность, наконец, находит свое социальное выражение в той форме жизни, которую Гегель называет «несчастным сознанием».

Это эпоха католического христианства. В ней глубинное страдание искаженного, ибо несвободного, характера человеческой жизни и сознание возможности, более того, необходимости его преодоления, представлены в форме контраста между падшим миром человечества и совершенством божественного. Идеал видится как нечто трансцендентное, существующее вне и отдельно от человеческой жизни. В учении об искуплении примирение человека, такого, какой он есть, с идеалом изображается в символической форме. Но те, кто остаются в рамках символизма и принимают его за реальность, тем самым лишаются той реальности, которая символизируется. Крестоносцы пытаются найти идеал в воинственном действии; вместо идеала они находят – могилу. Монашеские ордена пытаются найти идеал в аскетизме; поступая так, они становятся жертвой той самой одержимости плотью, конечностью, от которой стремились убежать. Выход в том, чтобы увидеть, что христианство достаточно точно символизирует человеческое состояние, но что христианство, понимаемое как буквальная истина, – не лекарство, а часть болезни. Каково же состояние? Каково лекарство? Какова болезнь?

Можно было бы снова начать с отношений Господина и Раба; но важно видеть, что для Гегеля это лишь частный случай более общей черты человеческой жизни и мысли. Эта черта – то, что Гегель называет «негативным». Это понятие можно объяснить следующим образом. Если мы хотим понять какое-либо понятие или объяснить какое-либо верование, мы должны сначала поместить его в систему, частью которой оно является; эта система будет проявлять себя и в характерном образе жизни, и в характерных формах теоретизирования. Отношение между образом жизни и теоретизированием не всегда будет одинаковым, но до некоторой степени теоретизирование будет артикулировать понятия и верования, неявно содержащиеся в образе жизни. (Гегель здесь предвосхищает более поздний анализ религии в простых обществах социальными антропологами, а также веберовский анализ протестантизма и капитализма). Однако, поступая так, чем более осознанным становится субъект по отношению к форме жизни, в которую он вовлечен, как к целому, как к одной из форм жизни, тем больше он будет обретать блага, которые лежат вне и за пределами этой формы жизни, и достижение которых требует, чтобы она была преодолена. Форма жизни теперь предстает как устанавливающая пределы для субъекта, ограничения, против которых он должен бороться и которые он должен преодолеть. То, что было горизонтом, становится барьером. Но тем самым они ограничения начинают играть позитивную роль; они определяют препятствия, преодоление которых и является современным достижением свободы. Ибо свобода – это ядро подлинно человеческой жизни. Гегель здесь не спорит с Аристотелем или с Кантом, которые видят человека как существо по сути своей рациональное. Он считает, что человеческая рациональность имеет историю, и что ее история – это критика, как в жизни, так и в мысли, ограничений каждой из ее собственных специфических исторических форм. «Негативное», ограничивающие факторы, роль горизонта и препятствия – вот что оригинально у Гегеля. Поэтому гегелевское методологическое предписание относительно любой эпохи таково: «Поймите ее жизнь и мысль через ее цели и задачи, а ее цели и задачи поймите, определив, что люди считали препятствиями на своем пути». И тогда вы определите их понятие о свободе, даже если самого слова «свобода» они и не использовали.