Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

границ Пруссии, не был мегаполисом, и Кант вел изолированное академическое существование. Но гораздо важнее тот факт, что Кант видел свою задачу в выделении априорных, а следовательно, неизменных элементов морали. В разных обществах могут быть разные моральные системы; Кант настаивал на том, чтобы его собственные ученики занимались эмпирическим изучением человеческой природы. Но что именно делает эти системы «моральными»? Какую форму должно иметь предписание, чтобы оно было признано «моральным» предписанием?

Кант подходит к этому вопросу, начиная с исходного утверждения, что ничто не является безусловно благим, кроме доброй воли. Здоровье, богатство, интеллект благи лишь постольку, поскольку их используют во благо. Но добрая воля блага сама по себе; она «сверкала бы, подобно драгоценному камню», даже если бы «из-за скупости мачехи-природы» действующий субъект был недостаточно силен, богат или умен, чтобы достичь желаемого положения вещей. Таким образом, внимание с самого начала сосредоточено на воле субъекта, на его мотивах и намерениях, а не на том, что он делает в действительности. Какие же мотивы или намерения делают добрую волю доброй?

Единственный мотив доброй воли – исполнять свой долг ради исполнения своего долга. Что бы она ни намеревалась сделать, она намеревается это сделать потому, что это ее долг. Человек может делать то, что по факту является его долгом, по совершенно иным мотивам. Лавочник, дающий правильную сдачу, может быть честен не потому, что быть честным – его долг, а потому, что честность окупается, привлекая клиентов и увеличивая его прибыль. Но здесь важно отметить, что воля может не быть доброй не только потому, что долг исполняется из корыстных мотивов, но и потому, что долг может исполняться из альтруистических мотивов, которые, тем не менее, проистекают из склонности. Если я по природе дружелюбный, жизнерадостный и добрый человек, которому нравится помогать другим, мои альтруистические поступки, которые могут быть именно тем, чего требует от меня долг, могут быть совершены не потому, что этого требует долг, а просто потому, что у меня есть склонность так себя вести – я получаю от этого удовольствие. В таком случае моя воля не является в решающей степени доброй, точно так же, как если бы я действовал из корысти. Кант редко упоминает и никогда не останавливается подробно на различии между склонностями действовать одним образом, а не другим; все противопоставление строится между долгом, с одной стороны, и склонностью любого рода, с другой. Ибо склонность принадлежит нашей детерминированной физической и психологической природе; с точки зрения Канта, мы не можем выбирать свои склонности. Мы можем только выбирать между нашей склонностью и нашим долгом. Как же тогда долг предстает передо мной? Он предстает как повиновение закону, универсально обязательному для всех разумных существ. Каково содержание этого закона? И как я его осознаю?

Я осознаю его как набор предписаний, которые я мог бы, не впадая в противоречие, пожелать сделать обязательными для всех разумных существ. Критерий подлинного морального императива заключается в том, что я могу его универсализировать – то есть, что я могу желать, чтобы он стал всеобщим законом, или, как еще говорит Кант, чтобы он стал законом природы. Смысл последней формулировки в том, чтобы подчеркнуть: я должен быть способен желать не только, чтобы данное предписание признавалось всеми как закон, но и чтобы все действовали в соответствии с ним – в соответствующих обстоятельствах. Смысл слов «быть способным» и «мочь» в этих формулировках эквивалентен «мочь без противоречия», причем требование непротиворечивости является частью требования рациональности в законе, который люди как разумные существа предписывают сами себе. Самый полезный пример Канта – это пример с исполнением обещаний. Предположим, у меня есть соблазн нарушить обещание. Предписание, согласно которому я рассматриваю возможность действовать, можно сформулировать так: «Я всегда могу нарушить обещание, если это в моих интересах». Могу ли я, не впадая в противоречие, желать, чтобы это предписание было всегда всеми признавалось и исполнялось? Если бы все люди действовали в соответствии с этим предписанием и нарушали свои обещания, когда им это выгодно, то, очевидно, практика дачи обещаний и опоры на них рухнула бы, поскольку никто не мог бы доверять обещаниям других, и, следовательно, высказывания формы «Я обещаю…» перестали бы иметь смысл. Следовательно, желать универсализации этого предписания – значит желать, чтобы дача обещаний стала невозможной. Но желать, чтобы я мог действовать в соответствии с этим предписанием (чего я должен желать как часть универсализации предписания), – значит желать, чтобы я мог давать обещания и нарушать их, а это значит желать, чтобы практика дачи обещаний продолжалась, и я мог ею воспользоваться. Следовательно, желать универсализации этого предписания – значит желать одновременно и того, чтобы практика дачи обещаний продолжалась, и того, чтобы она не продолжалась. Таким образом, я не могу последовательно универсализировать это предписание, и, следовательно, оно не может быть истинным моральным императивом, или, как его называет Кант, категорическим императивом.

Называя моральные императивы категорическими, Кант противопоставляет их гипотетическим императивам. Гипотетический императив имеет форму «Ты должен делать то-то и то-то, если…». Это «если» может вводить условие одного из двух типов. Существуют гипотетические императивы умения – «Ты должен делать то-то и то-то» или «Делай то-то и то-то, если хочешь достичь такого-то результата» (например, «Нажми на выключатель, если хочешь, чтобы зазвонил звонок»); и гипотетические императивы благоразумия – «Ты должен делать то-то и то-то, если хочешь быть счастливым [или: для твоей выгоды]». Категорический императив не ограничен никакими условиями. Он просто имеет форму «Ты должен делать то-то и то-то». Версия кантовского категорического императива, несомненно, встречается и в наших обыденных моральных высказываниях. «Ты должен это сделать». «Почему?» «Без всякой причины. Ты просто должен». Сила фразы «Без всякой причины» заключается в проведении контраста со случаями, когда ты должен что-то сделать, потому что это доставит тебе удовольствие или принесет выгоду, или приведет к желаемому результату. Таким образом, различие между категорическими и гипотетическими императивами на этом уровне является знакомым. Незнаком лишь кантовский критерий способности последовательно универсализировать предписание. Ибо то, чего нет в нашем повседневном моральном дискурсе, – это понятие рационального, а поскольку он рационален, то и объективного, критерия для решения, какие императивы являются подлинными моральными императивами. Историческое значение Канта отчасти в том, что его критерий предназначен для замены двух альтернативных критериев.

Согласно Канту, разумное существо само изрекает себе веления морали. Оно не подчиняется никому, кроме себя самого. Повиновение не является автоматическим, так как мы не чисто разумные существа, а состоим из разума и того, что Кант называет чувственностью, которая включает в