Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

с областью исследования, где факты недоступны; поэтому он конструирует гипотезу, чтобы объяснить нынешнее состояние человека и общества, но эта гипотеза не может достичь уровня исторического факта. Его повествование, по сути, имеет форму функционального объяснения, в котором определенные черты социальной жизни служат определенным целям. В случае с политическими институтами он желает провести различие между целями, которым они могли бы служить (и которым, согласно его повествованию о договоре, они изначально были призваны служить), и целями, которым они служат в действительности. Государство, согласно Руссо, изначально возникло как правотворческий и правоприменительный орган, который, обеспечивая беспристрастное правосудие, должен был исправить беспорядки, возникающие из социального неравенства. Его можно было бы снова заставить служить этим целям, но на деле оно было превращено в инструмент деспотизма и неравенства. Обществу до заключения договора необходимы были лидеры, которые взяли бы на себя обязательство предотвращать злоупотребление властью; на деле же эти лидеры установили и использовали законы для установления такого положения вещей, при котором влиятельные и имущие смогли не только угнетать бедных, но и ссылаться на легитимную власть для подкрепления этого угнетения.

Таково изложение происхождения неравенства, которое Руссо представил в эссе на конкурс Дижонской академии; оно не получило премии, но было опубликовано в 1758 году. Ему в то время было уже сорок шесть лет; четыре года спустя он опубликовал «Об общественном договоре» и «Эмиля», в результате чего ему пришлось покинуть Францию. В изгнании он нашел убежище у Юма, который вел себя великодушно по отношению к гостю с невозможным характером. Руссо был худшим типом параноика и ипохондрика – тем, которого действительно преследуют и который действительно постоянно болен, а потому может оправдывать для себя ту иррациональность, которой он отталкивает своих друзей. Но его истерзанная чувствительность и мучительный самоанализ вылились не только в самое глубокое описании человеческих эмоций, чем у любого другого автора XVIII века, но и в более тонкий анализ.

Гоббс поставил психологическую проблему: почему люди должны поступать иначе, чем ради своей немедленной выгоды? Решения у французских и английских авторов, как правило, сводятся к двум типам. Либо утверждается, что в человеческой природе есть независимый источник альтруизма, либо – что альтруизм – это лишь замаскированное себялюбие. Первый тип решения основывается на умозрительной психологии, созданной специально для решения этой проблемы; второй же, как мы уже видели, обсуждая Гоббса, очевидно ложен.

Руссо не предложил решение проблемы, а упразднил саму проблему, заметив, что понятия корысти и эгоизма не так просты и элементарны, как думали Гоббс и его последователи. Тому есть две причины, и обе мы находим у Руссо. Первая: человек, который способен рассматривать альтернативу – действовать в своих интересах или в интересах других, – должен (даже если он решает руководствоваться своими интересами) быть уже в какой-то мере вовлечен в сочувственные отношения с другими, чтобы их интерес вообще предстал перед ним как альтернатива. Новорожденный не эгоистичен, так как он не сталкивается с альтернативой альтруизма и эгоизма. Даже психопат не эгоистичен. Ни психопат, ни младенец не развились до той точки, на которой эгоизм становится возможен. Вторая причина заключается в том, что, преследуя подлинно человеческие цели, невозможно отделить свой интерес от интересов других. Гоббс представляет людей социальными существами лишь в силу случайности: их просто вынуждают общаться друг с другом обстоятельства. Юм, по крайней мере в «Исследовании», изображает их как имеющих источник симпатии к другим, независимый от их собственных целей. Руссо же видит, что то, к чему люди стремятся для себя, – это определенный образ жизни, проживаемой в определенном типе отношений с другими. Истинное себялюбие, наша изначальная страсть, позволяет прийти к пониманию взаимных отношений «я» с другими и тем самым создает основу для понимания справедливости. Постепенно, по мере воспитания более простых моральных чувств, развиваются более сложные добродетели. Моральная простота сердца – надежный проводник.

Когда, однако, мы обращаемся к этой моральной простоте, мы обнаруживаем резкий контраст между тем, что предписывает она, и тем, что предписывает мораль, порожденная существующими институтами. Реформа этих институтов, следовательно, является предпосылкой систематической моральной реформы. Цивилизация постоянно порождает новые желания и потребности, и эти новые цели прежде всего стяжательские, связанные с собственностью и властью. Люди становятся эгоистами из-за умножения частных интересов в стяжательском обществе. Задача социального реформатора, таким образом, состоит в том, чтобы построить институты, в которых изначальная забота о нуждах других будет восстановлена в форме заботы об общем благе. Люди должны научиться в развитых обществах действовать не как частные лица, как люди, а скорее как граждане.

Детали политического устройства, которые предлагает Руссо, не столь важны; что действительно имеет значение, так это его понимание политики как выражения через институты подлинной общей воли, которую он противопоставляет «воле всех» – так сказать, сумме индивидуальных воль. Однако это не вопрос политики в отрыве от морали. «Общество нужно изучать по людям, а людей по обществу; кто захочет изучать отдельно политику и мораль, тот ничего не поймет ни в той, ни в другой. Обращаясь прежде всего к отношениям первобытным, действовать людей». Что это значит? Руссо понимал, как позже заметит Кант, что я не могу ответить на вопрос «Что я должен делать?», пока не отвечу на вопрос «Кто я?» Но любой ответ на этот вопрос, чего Кант не понял, определяет мое место в системе социальных отношений, и именно в них и в тех возможностях, которые они открывают, и обнаруживаются те цели, в свете которых можно оценивать поступки. Но если я, как и Руссо, считаю, что социальный порядок, к которому я принадлежу, испорчен и развращает, то мне придется находить цели для морального действия не в том, что заложено в существующих формах общественной жизни, а в той форме, которой еще нет, но которая может быть создана. Какой властью обладает эта еще не существующая форма жизни, чтобы давать мне нормы? Ответ Руссо заключается в том, что неиспорченное сердце узрит в ней справедливый порядок. Если бы Руссо, как он, кажется, порой был готов сделать, пошел дальше и сказал, что сердце бывает неиспорченным только в справедливом обществе, то он попал бы в логический порочный круг. Но на деле Руссо, особенно в «Исповедании веры савойского викария», по-видимому, настаивает на том, что истинная совесть всегда доступна. Если мы обращаемся к ней, мы все еще можем заблуждаться интеллектуально, но не морально. Вот почему, когда совесть институционализируется в форме совещательных собраний, чья приверженность общему благу и нормам справедливости делает их голосами общей воли, остается верным, что «общая