Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

представляет ее как простой факт: некоторым людям просто нравится доставлять удовольствие другим. Теперь же он пишет так, будто каждый должен получать такое удовольствие. Неявным образом, личное удовольствие действующего лица перестало быть единственным критерием правильного поступка.

Одной лишь многогранности мысли Дени Дидро (1713–1784), соредактора (вместе с д’Аламбером) «Энциклопедии», уже достаточно, чтобы поставить его на противоположный полюс Просвещения от Гельвеция. Дидро, как и Монтескье, верит в вечные моральные законы; как и Монтескье, он также хорошо осознает моральные различия между обществами. В своем «Добавлении к „Путешествию“ Бугенвиля» он сравнивает полинезийские институты с европейскими, и сравнение это говорит в пользу первых. Но его вывод не в том, что нам следует немедленно заменить католицизм и моногамию их полинезийскими альтернативами, так как столь радикальное нововведение разрушит общество и умножит несчастья. Он настаивает на постепенной замене институтов, в которых порыв и желание подавляются, институтами, которые дают им выражение. Но Дидро, в отличие от почти всех остальных своих современников, всегда был способен видеть множество сторон в каждом вопросе. В «Племяннике Рамо» он представляет диалог с племянником композитора, который воплощает все те импульсы, которые добропорядочное общество с необходимостью осуждает, но жертвой которых оно затем в более или менее замаскированных формах становится. Поступая так, Дидро делает огромный шаг вперед. И Платон, и христиане налагают запрет на определенные базовые человеческие желания как на зло; но что с ними происходит потом? Если им не позволен легитимный выход, не равносильно ли это предписанию для них нелегитимного выхода? И если так, не создается ли зло теми, кто претендует на добродетель? У Дидро нет готового вывода. Но он попадает в самое уязвимое место христианского, и в особенности протестантского, взгляда на человека.

Если зло в человеческой природе можно свести к конкретным причинам, что станет с догматом о первородном грехе? Если к конкретным причинам зла относится и распространение таких догматов, как догмат о первородном грехе, что станет со всем богословским предприятием? Этот вопрос наиболее последовательно был рассмотрен Руссо. Однако Руссо нельзя обсуждать просто как одного из многих представителей Просвещения, отчасти потому, что он сознательно противопоставил себя всему Просвещению, а отчасти потому, что как философ морали он занимает гораздо более высокое положение, чем любой другой писатель XVIII столетия, за исключением Юма и Канта. Лучше всего значимость Руссо можно оценить, рассмотрев различное отношение к свободе, которое занимали типичные писатели Просвещения и Руссо. Для Монтескье, Вольтера и Гельвеция идеалы политической свободы воплощены в Английской революции 1688 года. Свобода означает свободу для вигских лордов, а также для интеллектуалов, подобных им самим. Но для тех, кого Вольтер называл «чернью», повиновение по-прежнему в порядке вещей. Таким образом, в единственном вопросе, в котором писатели Просвещения были предрасположены к моральным инновациям, они заняли позицию, которая была по сути своей произвольной, которая принимала статус-кво в целом, подвергая сомнению лишь его часть, особенно там, где это затрагивало их собственные интересы. Неудивительно, что эти мнимые радикалы с таким рвением искали и принимали отношения с коронованными покровителями: Дидро – с российской императрицей Екатериной II, Вольтер – с королем Пруссии Фридрихом Великим. В моральных вопросах в целом критика общества у просветителей сводится просто к тому, что люди ведут себя иррационально; и рецепт социального улучшения состоит в том, что отныне люди должны вести себя рационально. Но вопросы о том, почему люди иррациональны и что им нужно делать, чтобы стать рациональными, остаются без ответа, если не считать таким ответом панацею свободной дискуссии и образования. Какое же облегчение – отвернуться от этой унылой посредственности и обратиться к страстному Руссо!

Жан-Жаку Руссо приписывали многое: и возвышение романтизма, и упадок Запада, и, что более правдоподобно, Французскую революцию. Рассказывают – возможно, это апокриф, – что однажды Томас Карлейль обедал с дельцом, который, устав от многоречивости Карлейля, упрекнул его: «Идеи, мистер Карлейль, идеи, и ничего кроме!» На что Карлейль ответил: «Жил когда-то человек по имени Руссо, написавший книгу, где не было ничего, кроме идей. Второе издание этой книги было переплетено в кожу тех, кто смеялся над первым». Что же такое сказал Руссо?

Простая, центральная, мощная идея Руссо – это идея человеческой природы, которая покрыта и искажена существующими социальными и политическими институтами, но чьи подлинные желания и потребности дают нам основу для морали и мерило испорченности этих институтов. Его представление о человеческой природе гораздо сложнее, чем у других авторов, которые апеллировали к изначальной человеческой природе, поскольку Руссо не отрицает, что у человеческой природы есть история, что она может меняться и часто меняется, так что появляются новые желания и мотивы. История человека начинается в естественном состоянии, но взгляд Руссо на него совершенно не похож на взгляд Гоббса. Во-первых, оно не досоциально. Естественные, инстинктивные импульсы человека – это не стремление к самовозвеличению; естественный человек движим себялюбием, но это себялюбие не противоречит чувствам симпатии и сострадания. Даже некоторые животные, отмечал Руссо, приходят на помощь другим. Во-вторых, человеческие желания ограничены естественным окружением. Руссо хорошо понимает то, чего, кажется, не знает Гоббс: человеческие желания вызываются к жизни, когда им предъявляют объекты желания; а естественному человеку предъявляется мало желаемых объектов. «Единственные блага в мире, которые ему известны, – это пища, самка и отдых; единственные беды, которых он страшится, – это боль и голод». В-третьих, подобно Гоббсу, Руссо считает, что в естественном состоянии определенные моральные различения еще не проводятся; поскольку еще нет собственности, нет и применения для понятий справедливости и несправедливости. Но для Руссо из этого не следует, что вообще никакие моральные оценки еще не применимы. Естественный человек, следуя своим импульсам нужды и изредка – сочувствия, добр, а не зол. Христианский догмат о первородном грехе столь же ложен, сколь и гоббсовское понимание природы.

После естественного состояния наступает социальная жизнь. Опыт совместной деятельности, институт собственности, навыки в земледелии и обработке металлов – все это ведет к сложным формам социальной организации, хотя политических институтов еще нет. Институт собственности и рост богатства ведут к неравенству, угнетению, порабощению и, как следствие, к воровству и другим преступлениям. Поскольку теперь становится возможным говорить о том, что по праву является моим или твоим, понятия справедливости и несправедливости находят свое применение. Но моральные разграничения развиваются параллельно с ростом моральной испорченности. Беды, рожденные этой испорченностью, ведут к сильному желанию иметь политические и правовые институты. Эти институты рождаются из общественного договора.

Подобно некоторым другим ранним теоретикам договора, Руссо не верил, что пересказывает историю. Он прямо говорит, что имеет дело