Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

существуют по крайней мере две социальные группы – господствующий класс и класс подчиненный. Каждая из них имеет свои собственные фундаментальные цели и форму жизни. Следовательно, моральные предписания могут играть определенную роль в социальной жизни каждого из классов. Но не существует независимых, трансцендентных норм, которые стояли бы выше тех вопросов, что разделяют классы. Безусловно, многие из тех же самых предписаний будут встречаться в морали каждого класса просто в силу того, что каждый класс является человеческой группой. Но они не будут определять отношения между классами.

Когда этот контекст прояснен, можно, как мне кажется, понять, что отношение Маркса к вынесению моральных суждений в различных ситуациях было в полной мере последовательным. С одной стороны, Маркс полагал, что в вопросах классового конфликта апелляция к морали не только бессмысленна, но и откровенно вредна. Поэтому он пытался исключать из документов Первого Интернационала призывы к справедливости для рабочего класса. Ведь к кому направлены эти воззвания? Вероятно, к самим эксплуататорам; но те действуют согласно нормам своего класса, и, хотя среди буржуазии и можно найти отдельных филантропов, благотворительность не в силах изменить классовую структуру. Тем не менее, морально-оценочный язык можно использовать как минимум двумя способами. Можно применять его просто в процессе описания действий и институтов; так, любое удовлетворительное описание рабства не может не звучать как его осуждение для человека с определенными установками. Либо же можно использовать его для прямого осуждения, апеллируя не к некоему независимому бесклассовому трибуналу, а к тем принципам, которые его оппоненты сами же и провозгласили. Так, в «Манифесте» Маркс отвергает обвинения, выдвинутые буржуазными критиками против коммунизма, утверждая, что они не выдерживают критики исходя не из его, а из их же собственных принципов.

Отношение Маркса к морали можно выразить и иначе. Использование языка морали всегда предполагает некую общую для всех форму социального устройства. Когда к моральным принципам взывают, чтобы критиковать существующий порядок, эта критика всегда остается в границах самого этого общества. Чтобы выступить против всего общественного строя, нужен язык, который не опирается на его правила. Такой язык обретается в выражении тех желаний и потребностей, которые невозможно удовлетворить в рамках существующего общества, – желаний и потребностей, которые требуют нового социального порядка.

Итак, Маркс противопоставляет желания и потребности рабочего класса общественному порядку буржуазии. Но он никогда не ставит двух вопросов, которые являются ключевыми для его собственного учения. Первый касается роли морали внутри рабочего движения. Поскольку он считает, что создание рабочего класса экономически детерминировано развитием капитализма, и поскольку он верит, что сама необходимость капитализма подтолкнет рабочий класс к осознанному антагонизму, он никогда не обсуждает вопрос о том, какими принципами действия должно руководствоваться рабочее движение. Это упущение – часть более общего пробела в его аргументации. В вопросе о природе упадка капиталистической экономики Маркс достаточно конкретен; в деталях, касающихся социалистической экономики, он, хоть и немногословен, со своей точки зрения выглядит последовательным. Но вот природу перехода от капитализма к социализму он освещает неясно. Поэтому нам остается лишь гадать, каким образом, по мысли Маркса, общество, ставшее жертвой заблуждений морального индивидуализма, сможет их осознать и преодолеть.

Второе серьезное упущение Маркса касается морали социалистического и коммунистического общества. В одном из фрагментов он действительно говорит так, словно коммунизм станет воплощением кантовского «царства целей». Но в этом вопросе он в лучшем случае ограничивается намеками. Вследствие этих двух взаимосвязанных пробелов Маркс оставил поздним марксистам место для собственных дополнений. Чего он не мог предвидеть, так это характера этих дополнений. Бернштейн, марксист-ревизионист, не веривший в наступление социализма в обозримом будущем, пытался найти для рабочего движения кантианское основание. Каутский же понял, что в руках Бернштейна апелляция к категорическому императиву становится именно тем самым призывом к надклассовой морали, который осуждал Маркс. Однако то, что Каутский предложил взамен, было всего лишь грубым утилитаризмом. Какую уязвимость это создало для марксизма впоследствии, станет ясно лишь после того, как мы рассмотрим сам утилитаризм.

Глава 16. От Кьеркегора к Ницше

Кантианский индивид находит критерий для своих максим в объективной проверке категорическим императивом; гегельянский индивид находит свои критерии в нормах свободного и рационального общества. Фундаментальное учение Серена Кьеркегора заключается в том, что в морали не только нет подлинных объективных критериев, а учения, утверждающие, что они существуют, – это лишь способ скрыть тот факт, что наши моральные стандарты являются и могут быть только предметом выбора. Индивид изрекает свои моральные предписания самому себе в гораздо более сильном смысле, чем кантианский индивид, ибо их единственной санкцией и авторитетом является то, что он сам сделал выбор их изречь.

Кьеркегор родился в Копенгагене в 1813 году. Радикальная форма протестантизма, которую он принял, и его отвержение гегелевских доктрин проистекают из одного источника: из той основополагающей роли, которую он отводил акту выбора. Не только в морали, но и в каждой сфере, затрагивающей человеческое существование, соответствующие критерии лишены объективного обоснования. Такое обоснование может быть уместно в математике и естественных науках, но в других областях рациональный довод способен лишь представить нам альтернативы, между которыми мы должны сделать наш собственный выбор. Некоторые работы Кьеркегора построены именно как такое представление альтернатив. Используя литературные уловки, например псевдонимы, он скрывал, что один и тот же автор отстаивает противоречивые и взаимоисключающие точки зрения. Но это не просто иррационализм, не прославление произвола ради произвола. Ведь Кьеркегор считал, что рациональный довод в итоге подводит нас к тому, что выбор, совершаемый индивидом, должен быть суверенным.

Предположим, некто считает, что его моральная позиция может быть рационально обоснована, что она является заключением, которое может быть корректно выведено из определенных посылок. Тогда эти посылки, в свою очередь, должны быть обоснованы, и если их обоснование заключается в выведении их из заключений, основанных на более фундаментальных посылках, возникнет та же проблема. Но цепь оснований должна иметь конец, и мы должны достичь точки, где мы просто решаем придерживаться определенных посылок. В этой точке решение приходит на смену доводу; и во всех рассуждениях о человеческом существовании найдется такая точка. Этот довод применяется к моральным вопросам в ранней работе Кьеркегора «Или – или».

Здесь Кьеркегор противопоставляет два образа жизни, которые он называет «этическим» и «эстетическим». Эстетическая жизнь – это жизнь человека, единственная цель которого – его собственное удовлетворение. Ему надлежит избегать страдания и скуки. Характерной для него формой сексуальных отношений является романтическая любовь, которая существует лишь для утоления мгновенной страсти и вечно устремлена к новым наслаждениям. Для этического же, напротив, характерен