Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

Поскольку для него зло происходит из самого существования, он неспособен дать ему точную оценку в историческом контексте; все эпохи, общества и начинания в равной степени поражены злом. Однако он служит важным противовесом поверхностному либеральному оптимизму XIX века, и те, кто выступал против этого оптимизма, находят в Шопенгауэре источник вдохновения. Безусловно, таким он был и для Ницше.

По сути, Ницше находится в точке, где сходятся все противоречивые течения XIX века. Он и сам это прекрасно осознавал, поэтому и стремился к уединению; в Шопенгауэре он отчасти восхищался именно способностью отбросить академические и конформистские амбиции. Его одиночество как личности было созвучно его сопротивлению духу времени. Он испытывал глубокую неприязнь к грубой имперской политике Германской империи 1871 года. Он ненавидел пангерманизм в любых его формах, особенно в расистской и антисемитской. Но точно так же он не выносил и современный социализм, видя в нем новое воплощение христианских ценностей, которые презирал больше всего. Для Ницше христианство – это корень всех болезней современности. Почему? Потому что христианство привело к систематическому обесцениванию этого мира в пользу мира потустороннего и, тем самым, к ложной духовности. Прежде всего, потому что христианство воплотило ценности, которые были разрушительны для всех моральных ценностей, включая его собственные. Ницше видит себя пишущим в эпоху морального вакуума. У него три задачи: показать исторические и психологические причины этого вакуума; разоблачить ложных кандидатов на роль новой морали; и, наконец, преодолеть ограниченность всех доселе существовавших систем морали и посредством «переоценки ценностей» пророчески возвестить новый образ жизни.

Исторические предпосылки нынешнего недуга коренятся в победе христианства над греками. В «К генеалогии морали» Ницше начинает с критики «английских психологов», утверждавших, что слово «хороший» изначально применялось к альтруистическим действиям, потому что они были социально полезны. (Ницше, очевидно, имеет в виду всю утилитаристскую традицию и Герберта Спенсера, о которых он пишет: «Говорят, эти люди – просто скучные старые лягушки»). На самом деле, отвечает он, противопоставление эгоистического и альтруистического не является изначальным, так как его нет в самых ранних употреблениях слова «добро». Слово «добрые» означало «знатные, могущественные, высокопоставленные и возвышенно настроенные», и оно использовалось «в противоположность всему низкому, низменно настроенному, заурядному и плебейскому». Как мы видели при обсуждении истории греческого слова ἀγαθός, Ницше по сути своей прав. Он прав и тогда, когда говорит о том, как слово «добро» со временем стало использоваться в соответствии с измененными критериями; однако вместо действительных сложностей греческой и еврейской истории он вводит резкое противопоставление между исконным греческим аристократом и «евреем». Еврей подменяет аристократическую мораль самоутверждения рабской моралью зависти. Христианин же в итоге превозносит добродетели слабых, смиренных, бедных, угнетенных; на деле не из-за любви к ним, а из-за скрытой злобы и ненависти к силе, к жизненной гордости, к самоутверждению. К Иисусу Ницше, по-видимому, испытывал двойственные чувства; в отношении же Павла или Лютера он не стеснялся давать волю своей ярости. «„Вера“ во все времена, например у Лютера, была только предлогом, маскарадом, занавесом, – позади играли инстинкты; „вера“ была благоразумной слепотой относительно господства в человеке известных инстинктов».[97]

Но теперь Бог умер. Традиционная рабская мораль лишилась своего основания. И все современные попытки заменить христианство являются в той или иной мере формами самообмана. Кантианская этика претендует на то, чтобы облечь моральные установки индивидуалиста в форму универсального закона. «Кант хотел шокирующим для „всего мира“ способом доказать, что „весь мир“ прав». Но обвинение Ницше состоит в том, что Кант, по сути, принимает за данность то, что намеревается доказать. Он считает само собой разумеющимся, что мы вправе выносить моральные суждения, и исследует, что должно быть истинным, чтобы это было так; в отличие от Ницше, он никогда не задает вопроса о том, вправе ли мы это делать. Ответ Ницше таков: пытаясь обязать других следовать универсальным моральным суждениям, мы притворяемся, что говорим от имени чистого практического разума, но в действительности используем эти суждения как оружие против тех, кому завидуем. Утилитаристы также подвергаются критике с точки зрения психологии. «Человек не стремится к счастью; к нему стремится только англичанин».[98] Фундаментальная цель человека – не счастье, а власть. Сочувствующие интерпретаторы ницшеанской «воли к власти» настаивают, что под властью Ницше не понимает власть над другими; он видел ее идеальное проявление в том типе личности, который преодолел ограничения себялюбия, но тем не менее утверждает себя. Именно тогда, когда воле к власти не позволяют проявиться, но скрывают и подавляют ее, она превращается в инстинктивное стремление против других, используя идеалы как предлог для угнетения. Но примеры типов личности, которые Ницше одобрял, весьма сомнительны; в том, что он осуждает, он гораздо более убедителен. Он презирает выхолощенный аскетизм вагнеровского романтико-христианского «Парсифаля»; даже Чезаре Борджиа гораздо здоровее. («Здоровье» и «болезнь» – ключевые слова у Ницше). Наполеон – это синтез человеческого и звериного. Юлий Цезарь и Спиноза вызывают у него восхищение. И в одной из самых ярких и красноречивых фраз Ницше говорит о своем идеале как о «римских цезарях с душой Христа». И все же, складывается ли из всего этого ясная картина Сверхчеловека (плохой, но к настоящему времени неизбежный перевод слова Übermensch – «человек, который преодолевает»)?

Стандартное обвинение против Ницше состоит в том, что он был предшественником нацизма и пророком «белокурой бестии», воспеваемой впоследствии антисемитами. Стандартный ответ состоит из двух частей. Первая, неопровержима, заключается в том, что Ницше, критикуя иудаизм как религию и мораль, был в равной мере и критиком христианства; а расизм, особенно немецкий (славян он в целом ставил выше немцев, а поляков – превыше всех), осуждался им в самых резких выражениях. Вторая часть ответа гласит, что Сверхчеловек – это морально однозначный и достойный одобрения образ. Но вся трудность в том, чтобы понять, каким именно содержанием Ницше наделял понятие Сверхчеловека. Многочисленные оговорки делает лишь все только более туманным. То, что нас тревожит в Ницше, пожалуй, сродни тому, что тревожит нас в Канте.

Мы уже упоминали критику Канта со стороны Гегеля: сознательный моральный субъект, руководствующийся формой категорического императива, фактически получает право делать все что угодно – при условии, что он делает это добросовестно. То, что казалось ограничивающим руководством к действию, на деле лишено всяких ограничений. То же самое, только в еще более грубой форме, можно сказать и о понятии Сверхчеловека. Чего только нельзя совершить во имя воли к власти? В чем проявляется превосходство высшего типа человека в понятиях конца XIX века? Наследие Ницше было грубо искажено его сестрой,