Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

– это не более чем совокупность индивидов; для обоих благо индивидов есть вопрос их счастья; для обоих это счастье можно суммировать и подсчитывать. У Годвина понятия добра и зла все еще сохраняют часть своей традиционной силы; у Бентама же они должны быть переопределены в терминах удовольствия и страдания.

Бентам, конечно, не утверждал, что слова «благо» и «правильно» для большинства людей всегда означали «наибольшее счастье для наибольшего числа людей». Более того, нельзя даже сказать, что сам Бентам всегда придерживался одной и той же точки зрения. Иногда его, по-видимому, заботит не значение терминов морального словаря, а лишь изложение морального – и политического – критерия. Иногда он и вправду предлагает нам определение, но скорее в виде предложения, а не разъяснения. Он, по сути, говорит, что мы можем определить, что такое «благо» и что значит «правильно», через понятие наибольшего счастья наибольшего числа людей, а можем и не определять; но если мы этого не сделаем, то будем нести бессмыслицу. А иногда кажется, что он и не различает эти задачи. Да ему, для его целей, и не нужно их различать. Ведь его центральное предложение сводится к утверждению, что единственный доступный рациональный и последовательный критерий для руководства к действию – это оценка последствий любого конкретного действия в категориях удовольствия и страдания, и что значение оценочных выражений может быть понято только в этом контексте. Другого рационального критерия не существует по крайней мере по двум причинам.

Первая причина в том, что теории, основанные на вере в естественный закон или естественные права – которые предполагают, что существуют права и обязанности отдельно от воплощенных в позитивном праве и до них, – по мнению Бентама, зиждутся на логической ошибке. Ибо, с его точки зрения, они являются продуктом веры в то, что слова вроде «долг» и «обязательство» – это существительные, имеющие смысл и значение совершенно независимо от их использования в каком-либо конкретном контексте. Собственные логические воззрения Бентама на этот счет – это смесь истины и заблуждения. С одной стороны, он верно уловил, что именующее, описывающее или референтное выражение имеет значение только в контексте предложения, – мысль, которая станет общепринятой лишь благодаря Фреге и Витгенштейну. С другой стороны, вовсе не очевидно, что приверженцы теорий естественного закона и естественных прав непременно совершают логическую ошибку, полагая обратное. Более серьезная критика этих теорий проистекает из одного из важнейших мотивов, побуждавших Бентама нападать на них. Предположим, кто-либо утверждает, что люди обладают естественными правами или связаны естественными законами: тогда предложите ему составить список таких прав или законов. Известно, что приверженцы подобных теорий предлагают списки, которые заметно разнятся по содержанию. Существует ли в таком случае какой-либо критерий для корректного включения пункта в такой перечень? Убежденность Бентама в отсутствии такого критерия была прежде всего направлена против реакционного освящения существующих законов и системы наказаний, к которому Блэкстоун пришел в своих «Комментариях к законам Англии», используя теорию естественного права. Но Бентам был абсолютно беспристрастен в применении своих скептических сомнений и, несмотря на свою симпатию к Американской революции и, по крайней мере, к начальным этапам Французской революции, он беспощаден в своей критике революционной доктрины прав человека – доктрины, которую он объявляет бессмыслицей, и в своей критике доктрины неотчуждаемых естественных прав – «бессмыслицы на ходулях».

Итак, если первая причина считать, что только принцип полезности – принцип наибольшего счастья наибольшего числа людей – дает нам критерий для действия, заключается в предполагаемой логической невозможности любой метафизической моральной теории, то вторая – это основание для этого принципа, заложенное в человеческой психологии. Люди устроены так, что они отданы во власть «двух верховных владык» – страдания и удовольствия. Психология Бентама, восходящая к Гартли, является механистической и ассоцианистской. Мы обречены стремиться к удовольствию и избегать страдания, и ассоциация получения того или другого с чем-то третьим будет привлекать нас к тому, с чем ассоциируется удовольствие, или отталкивать от того, с чем ассоциируется страдание. Бентам считает само собой разумеющимся, что «удовольствие» и «страдание» – это коррелятивные термины и что оба являются в равной степени простыми и едиными понятиями. Он приводит пятьдесят восемь синонимов для удовольствия, и его логическая утонченность в вопросах именования в других случаях не мешает ему вести себя так, будто «счастье», «наслаждение» и «удовольствие» именуют или характеризуют одно и то же ощущение. Различные источники удовольствия могут быть измерены и сопоставлены по интенсивности и продолжительности получаемого от них ощущения, по уверенности или отсутствию таковой в получении ощущения, а также по близости или отдаленности удовольствия. При выборе между альтернативами количество удовольствия является единственным критерием: «При равном количестве удовольствия игра в бирюльки ничем не хуже поэзии».[101] Более того, при суммировании удовольствий множества людей каждый должен считаться за одного, и никто – более чем за одного.

Если каждый индивид в действительности движим перспективой собственного удовольствия или страдания, что же становится с альтруизмом? Мысль Бентама здесь не вполне последовательна: с одной стороны, в своих политических и законодательных предложениях он признает конфликт между общественным и частным интересом и необходимость формирования человеческой природы. Его желание построить общество, в котором стремление человека к своему частному удовольствию и его стремление к наибольшему счастью наибольшего числа людей будут совпадать, очевидно, покоится на допущении, что в настоящее время общество организовано не так. Но в других работах, и особенно в «Деонтологии», Бентам неявно отождествляет наивысшее счастье индивида с тем, что обретается в стремлении к наибольшему счастью наибольшего числа людей. Единственный мотив для повиновения правилам, необходимым для общественной жизни, – это удовольствие, обретаемое в послушании, или страдание, являющееся результатом неповиновения им.

Нет такой проблемы, которую поднимает бентамовский утилитаризм и которая не была бы поднята в рамках самой утилитарной традиции, и бремя этих проблем пало на Джона Стюарта Милля. Его отец, Джеймс Милль, был ревностным соратником Бентама и психологом в традиции Гартли, который однажды написал, что его цель – сделать человеческий разум таким же понятным, как дорога от собора Святого Павла до Чаринг-Кросс. Этот дух самоуверенности вряд ли передался его сыну. Уже в юности, измученный образованием, которое с пеленок заставляло его нести тяготы взрослого, он отвлекся от своих планов по реформе общества и задался вопросом: сделает ли их осуществление счастливым его? С тяжестью на сердце он ответил «Нет», и это стало предвестием нервного срыва, от которого его во многом спасла поэзия Вордсворта и Кольриджа. Но тот факт, что совпадение личного счастья и счастья наибольшего числа людей