Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

полезности не во всех случаях является критерием для оценки конкретных действий; скорее, он часто служит критерием для оценки принципов. Этот тезис был представлен в своей наиболее утонченной форме через различение двух логически отличных типов правил: обобщающих правил, которые логически вторичны по отношению к действиям, которые они предписывают; и правил практики, которые определяют целые классы действий и логически первичны по отношению к этим действиям. Действия – ходить по траве или не ходить – логически первичны по отношению к любому правилу на этот счет. Примером второго типа правила будет то, которое определяет способы вывода бэтсмена из игры в крикете. Понятие «быть выведенным» и сопутствующие действия можно определить лишь через правила, которые создают саму практику игры в крикет. Правило первого типа можно понимать как обобщение или итог того, что предписывается или запрещается общим критерием в множестве конкретных ситуаций. Правило второго типа так понять нельзя. Его применение в частных случаях должно – логически должно – следовать за его общей формулировкой. Утверждалось, что если применить это различие к проблеме, с которой сталкивается утилитаризм, то мы увидим, что эта проблема возникает лишь в случае правил первого типа, но там она легко решается. Если мы на множестве конкретных примеров обнаруживаем, что совершение какого-то действия или отказ от него ведет к наибольшему счастью, мы можем обобщить это наблюдение в виде общего правила, предписывающего или запрещающего это действие. Если позже мы сталкиваемся со случаем, когда следование этому правилу не принесет наибольшего счастья, то мы можем без колебаний отбросить это правило для данного случая, поскольку правило не имеет никакой силы или авторитета, кроме того, который проистекает из принципа наибольшего счастья. Но это относится только к первому типу правил.

Правило второго типа устанавливает или частично устанавливает практику, которая в целом и в долгосрочной перспективе может быть оправдана обращением к принципу наибольшего счастья. Однако нельзя требовать отмены конкретного правила на том основании, что в отдельном случае его применение нарушает этот принцип. Ведь правила придерживаются из-за того, что оно связано с практикой, а не потому, что оно само по себе напрямую способствует принципу наибольшего счастья. Поэтому логически некорректно ставить вопрос, стоит ли отменять правило игры в отдельном случае из-за того, что его применение противоречит принципу счастья; и также логически некорректно просить об отмене правила правосудия в отдельном случае по той же причине. Принцип полезности оценивает всю систему правосудия, а не детали частных случаев. Таким образом, утилитаристское оправдание правосудия в конечном счете не одобряет казнь невиновного человека в отдельном случае для достижения сдерживающего эффекта. Утилитаристское оправдание получает вся практика правосудия с ее систематической защитой невиновности.

Но достаточно ли такой защиты? Удается ли ей доказать, что утилитаризм совместим с нашими обычными представлениями о справедливости? Она игнорирует тот факт, что мы часто отступаем от принципов справедливости – и считаем себя вправе это делать – в интересах человеческого счастья. Так, человек может не сообщить о преступлении или не наказать преступника из-за последствий для его семьи. То, что справедливость является целостной системой практик, оправдываемой в целом в утилитарных терминах, не исключает столкновений между конкретными применениями принципов справедливости и применением принципа наибольшего счастья. В таком случае нам приходится решать, какой вес придавать принципам справедливости, но нам не нужно было бы принимать такое решение, если бы все сводилось к применению единого высшего принципа. Следовательно, ценность, которую мы придаем справедливости, не полностью выводится из нашей приверженности принципу полезности.

Таким образом, попытка укрепить утилитаризм таким путем сама по себе является ложным ходом, стремящимся придать искусственное единство нашим ценностям. Причины таких попыток легко понять. Индивидуализм современного общества и ускоряющиеся, разрушительные социальные изменения создают ситуацию, в которой у все большего числа людей моральная жизнь теряет целостную форму и сводится к набору произвольных принципов, унаследованных из разных источников. В таких обстоятельствах потребность в публичном критерии для разрешения моральных и оценочных разногласий и конфликтов становится все более насущной и все более труднодостижимой. Утилитарный критерий, который, кажется, воплощает либеральный идеал счастья, по-видимому, не имеет соперников, и тот факт, что воплощенное в нем понятие счастья столь аморфно и адаптивно, делает его не менее, а более желанным для тех, кто в вопросах ценностей ищет высшую инстанцию, которая, как они могут быть уверены, решит дело в их пользу.

Никто не описал моральную атмосферу Англии XIX века – а мы все до сих пор немного в XIX веке – лучше, чем Генри Сиджвик. Сиджвик – трогательная фигура, чьи недостатки обычно являются недостатками его эпохи. Он был озабочен утратой своей христианской веры так, как нам это уже чуждо. Его моральная психология груба, поскольку груба была психология его эпохи. И в своей моральной философии он также отражает свою эпоху. Для Сиджвика история моральной философии в предшествующем столетии была сосредоточена на столкновении между утилитаризмом и тем, что он называл интуитивизмом. Под этим он понимал учение о том, что первые моральные принципы познаются интуитивно – учение Прайса, а до него – Локка. Внутри же самого утилитаризма ведутся споры об отношении между стремлением к собственному счастью и стремлением к наибольшему счастью для большинства. Сиджвик скрупулезно исследовал все возможные пути сближения интуитивизма с утилитаризмом или преодоления разрыва между личным и общественным счастьем. Но в итоге у него остаются три отдельных источника морали. Описание методов этики у Сиджвика не затрагивают вопросов, выходящих за пределы того, что он рассматривает явно. Основой для его анализа служит моральное сознание его времени, принятое на веру. У Сиджвика философия – это в первую очередь деятельность уточняющая, а не критическая. В этом отношении Сиджвик – призрак, который преследует многие современные работы. В своем восприятии утилитарного сознания своего времени он резко отличается от своих современников – Т. Х. Грина и Ф. Х. Брэдли.

Грина и Брэдли часто причисляют к оксфордским идеалистам; однако важно помнить, что такая их классификация – дело рук позднейших критиков. Сами они работали независимо, а сходство их работ – результат сходства задач, которые они перед собой ставили. Оба были усердными исследователями Канта и Гегеля; оба хотели найти у них материал для проведения критики Юма и Милля. Оба обращались как к греческой, так и к немецкой философии. Но на Грина, вероятно, Руссо повлиял не меньше любого другого автора, в то время как у Брэдли следов влияния Руссо почти нет. И философские устремления Грина были тесно связаны с его преданностью делу социальных и образовательных реформ, тогда как Брэдли