Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

чем угодно, – рассмотренное в отношении к этим целям. Охарактеризовать нечто как благое – значит сказать, что оно принесет нам удовлетворение в достижении наших целей. Как средство или как цель? И как то, и как другое, и Дьюи стремится подчеркнуть то, что он считает взаимосвязанностью добра как средства и добра как цели. Мы максимально далеки от муровского понятия «внутреннего добра» с его резким разграничением средств и целей. Дьюи концентрируется на действующем лице, тогда как Мур – на наблюдателе. Дьюи практически упраздняет различие между фактом и ценностью, между сущим и должным, тогда как Мур его подчеркивает. Дьюи считает, что, делая выбор, мы руководствуемся соображениями, которые выражаем в утверждениях обычного эмпирического рода, – утверждениях, которые предполагают направленность целей и интересов действующего лица, но которые не отличаются от утверждений наших эмпирических исследований, а по сути, ими и являются. То, что Дьюи не стал более влиятельным, особенно в Англии, возможно, объясняется тем фактом, что он редко напрямую обращался к проблеме, которая находилась в центре англосаксонской моральной философии XX столетия, – проблеме значения моральных предикатов. А там, где Дьюи все же оказал серьезное влияние, оно было косвенным, в рамках дискуссии, выросшей из работ Мура.

У Мура было два вида прямых наследников. Были те, кто продолжал развивать моральную философию того же типа, что и у Мура, – так называемые интуиционисты, такие как Причард, Росс и Кэрритт. Следует подчеркнуть, что эти авторы на самом деле не заимствовали свои взгляды у Мура, а пришли к ним независимо, и что ценность их работ заключается не только в том, насколько убедительно они излагали собственные воззрения. Кэрритт, например, запомнится как критик утилитаризма, а также как автор работ по эстетике. Эту конкретную плеяду философов предвосхитил текст, по-своему столь же знаковый, как «Принципы этики»: статья Г. А. Причарда 1912 года под названием «Основывается ли моральная философия на ошибке?» Причард полагает, что задача, которую ставила перед собой моральная философия, – это предоставление основания или оправдания для убеждения, что то, что мы считаем своим долгом, действительно им является. Но он утверждает, что само требование такого основания или оправдания в корне неверно. В защиту этой позиции он предлагает, по сути, два вида доводов. Я могу попытаться оправдать то, что нечто является моим долгом, показав, что это в моих интересах или приведет к моему счастью. Но если именно это служит мне основанием, то я вовсе не отношусь к своему предполагаемому долгу как к долгу. Ведь то, что я делаю из интереса, я тем самым не делаю из чувства долга. Или я могу попытаться оправдать свой долг, показав, что его исполнение приведет к некоему благу. Но, как говорит Причард, тот факт, что нечто является благом, не означает, что я обязан его осуществлять. В основе первого довода Причарда лежит список, который он, как можно предположить, считает исчерпывающим набором всех этих мнимых оправданий. Его второй довод состоит в апелляции к тому, что якобы осознается всеми нами. Постижение долга, как утверждается, является непосредственным и бесспорным, и потому не нуждается в подкреплении доводами.

Примечательная черта Причарда, которую он разделяет с Муром и другими интуиционистами, – это его отношение к «благу», «правоте», «долгу», «обязательному» и прочему моральному словарю так, словно это набор понятий с вечными, неизменными значениями, постигаемыми простым усмотрением. Несомненно, именно поэтому у Причарда утверждения преобладают над доказательствами. У других интуиционистов, таких как сэр Дэвид Росс, который полагал, что у нас есть отдельные интуиции для «правильного» и «благого», стандарты аргументации значительно выше. Но все интуиционисты сталкиваются с одной трудностью: с их же точки зрения, они лишь сообщают нам то, что мы все и так уже знаем. Тот факт, что они сами порой расходятся во мнениях о том, что именно мы все уже знаем, делает их не такими скучными, но за это приходится платить тем, что они становятся еще менее убедительными.

Двумя наиболее влиятельными критиками интуиционизма были Р. Дж. Коллингвуд и А. Дж. Айер. Коллингвуд, чья критика затрагивала и многих других современных авторов в области этики, упрекал их в отсутствие исторического чувства, в их склонности рассматривать Платона, Канта и самих себя как участников единой дискуссии с единым предметом и постоянным, неизменным словарем. В своей «Автобиографии» он говорит, что они похожи на людей, которые переводят греческое слово τριήρης как «пароход», а когда им указывают, что черты, которыми греческие авторы наделяют τριήρης, вовсе не являются чертами парохода, они отвечают, что это лишь показывает, какими странными и ошибочными были представления греков о пароходах.[103] Нам же, согласно Коллингвуду в «Автобиографии», следует понимать моральные и другие понятия, скорее, в терминах развивающейся исторической последовательности. К чему это может привести, я рассмотрю в этой главе далее.

Критика интуиционизма у Айера имеет совершенно иные корни. В «Языке, истине и логике» он возродил некоторые из положений Юма, но сделал это в контексте логико-позитивистской теории познания. Так, моральные суждения рассматриваются в рамках трехчастной классификации суждений: логических, фактических и эмотивных. В первый класс попадают истины логики и математики, которые считаются аналитическими; во второй – эмпирически верифицируемые или фальсифицируемые истины наук и основанного на фактах здравого смысла. Третий класс по необходимости предстает как остаточная категория, своего рода мусорный мешок, куда отправляется все, что не является ни логикой, ни наукой. В этой категории оказываются и этика, и теология – факт, сам по себе достаточный, чтобы заставить нас отнестись к этой классификации с подозрением. Ведь очевидно, что утверждения о намерениях и деяниях всемогущего существа и суждения о долге или о том, что является благом, – это совершенно разные вещи. Мы можем, однако, с легкостью отделить эмотивную теорию моральных суждений от этой сомнительной классификации; все, что нам нужно от нее сохранить, – это противопоставление фактического и эмотивного. В этой форме наиболее значительным представителем эмотивизма был Ч. Л. Стивенсон. Работы Стивенсона обнаруживают многие влияния, прежде всего, как Мура, так и Дьюи, и его позицию, возможно, легче всего изложить, вернувшись к Муру.

Ранее я говорил, что у Мура было два виды наследников, первыми из которых были интуиционисты. То, что продолжают интуиционисты, – это философская апелляция к тому, что все мы якобы должны признавать в вопросах морали. Но сам Мур, прежде всего, стремился устранить философскую путаницу вокруг понятия «добро», чтобы затем перейти ко второй задаче – а именно, сказать, какие вещи в действительности являются добром. В своей главе о поведении он ясно дает понять, что правильное действие ценно лишь как средство для того, что является добром.