Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

поддержку наших оценочных, и в более узком смысле, моральных суждений, и выводами, которые мы из них делаем, не может быть никакой логической связи. Они могут быть лишь психологическими подкреплениями. Отсюда следует, что слова вроде «потому что» и «следовательно» работают не так, как в других областях речи.

Проблемы, которые возникают в связи с эмотивизмом, можно разделить на несколько видов. Само понятие «эмотивного значения» нельзя назвать. Определенные утверждения становятся руководством к действию не потому, что обладают каким-то особым значением сверх фактического или описательного. Их произнесение в конкретной ситуации обретает важность или актуальность в свете интересов, желаний или потребностей говорящего или слушающего. Фраза «Белый дом в огне» не меняет своего значения от того, произносят ли ее в лондонских новостях или в качестве предупреждения президенту, однако ее функция в качестве руководства к действию кардинально отличается. Иными словами, эмотивизм не уделяет должного внимания различию между значением утверждения, которое остается неизменным при разных обстоятельствах, и разнообразием способов его использования. (Безусловно, значение и возможный диапазон использований тесно взаимосвязаны, но это не одно и то же).

Более того, Стивенсон не только смешивает значение и употребление, но и то основное употребление, которое он приписывает моральным выражениям, на самом деле не является и не может быть таковым. Он сосредоточен на употреблении, обращенном к собеседнику, – когда мы пытаемся побудить других принять наши взгляды. Примеры Стивенсона рисуют весьма неприятный мир, в котором все постоянно пытаются друг на друга воздействовать. Но на самом деле человек может пытаться обратить других в свою моральную позицию, только когда у него уже есть собственная. При этом те способы использования морального языка, которые необходимы для формирования и выражения своих взглядов для руководства собственными действиями, у Стивенсона никак не отражены.

Наконец, эмотивную теорию можно справедливо упрекнуть не только в ошибочности, но и в непрозрачности. Ее сторонники пытаются объяснить моральные выражения через понятия установок и чувств, и здесь возникает закономерный вопрос о более подробном описании этих установок и чувств. Как, к примеру, мы должны распознать их, чтобы отличить от всех прочих? Сами эмотивисты на этот счет почти ничего не говорят, однако есть веское подозрение, что они были бы вынуждены охарактеризовать эти установки и чувства именно как те, что находят свое окончательное выражение в актах морального суждения. Но если это так, то вся теория оказывается замкнутой в порочном круге.

Тем не менее некоторые центральные положения эмотивизма сохраняются и у его непосредственных преемников. Моральная нейтральность философского анализа, логический разрыв между фактом и ценностью, неразрешимость разногласий – все это остается на повестке дня. Но у более поздних авторов меняется фокус: они уделяют внимание двум тесно связанным вопросам – о критериях, применяемых при оценке вещей, поступков или людей как хороших или плохих, и о природе морального рассуждения. Если я называю что-то хорошим или выражаю одобрение каким-то иным образом, меня всегда могут спросить, на какие критерии я опираюсь. Если я говорю, что должен что-то сделать, меня всегда могут спросить: «А что, если ты этого не сделаешь?» и «По какой причине ты должен это сделать?» В каком отношении находятся мои ответы на эти вопросы и мои убеждения о том, что такое благо и что я должен делать?

Систематический ответ на эти вопросы мы находим у Р. М. Хэара в его книге «Язык морали», а также в последующей работе «Свобода и разум», где его взгляды дополняются и разъясняются. Хэар определяет природу морального языка, исходя из фундаментального различия между прескриптивным и дескриптивным языком. Прескриптивный язык по сути своей императивен, поскольку он указывает нам, что делать. Он, в свою очередь, делится на два класса: императивы в обычном смысле слова и собственно оценочные выражения. Все ценностные суждения практичны, то есть направлены на действие, но по-разному. К примеру, подлинно оценочные высказывания со словом «должен» логически влекут за собой императив, адресованный любому человеку в соответствующей ситуации, включая самого говорящего. Критерий искренности для высказывания со словом «должен» таков: если человек действительно имеет в виду то, что говорит, то при соответствующей возможности он поступит в согласии с тем императивом, который содержится в его собственном суждении. Слово «хороший», напротив, используется для рекомендации; назвать Х хорошим – значит утверждать, что это именно тот образец Х, который следует выбрать, если вам нужен Х. Критерии, которые я использую, называя что-то хорошим, – это те критерии, которые я сам выбрал (если моя оценка подлинна) и которые я одобряю самим их использованием. Таким образом, оценочные выражения и моральные правила являются выражением фундаментального выбора человека. При этом роль выбора в прескриптивизме Хэара гораздо яснее и вызывает меньше возражений, чем роль установок или чувств в эмотивизме. И в отличие от эмотивизма, прескриптивизм не исключает возможности рациональной аргументации в вопросах морали.

Хэар, по сути, был первопроходцем в области логического анализа императивов. Он показал, что в императивном дискурсе выводы могут следовать из посылок абсолютно прямолинейно, не нарушая стандартных правил логического вывода. Слова «потому что» и «следовательно» сохраняют свой привычный смысл, что делает возможной подлинную моральную аргументацию. Однако, как далее утверждает Хэар, значение оценочных прескриптивных выражений таково, что никакой оценочный или прескриптивный вывод не может следовать из посылок, если в них нет хотя бы одной оценочной или прескриптивной посылки. Иными словами, Хэар повторяет тезис о том, что из «сущего» не следует «должное». В рамках теории, изложенной в «Языке морали», из этого, по-видимому, вытекало, что схема морального аргумента – это переход от моральной большей посылки и фактической меньшей посылки к моральному выводу. В любом случае, когда я, казалось бы, перехожу от факта к ценностному суждению («Я должен помочь этому человеку, потому что он голодает»), в аргументации есть пробел – скрытая большая посылка («Я должен помогать голодающим»). Эта большая посылка сама может быть выводом другого силлогизма, но в какой-то точке цепь рассуждений должна завершиться принципом, который я не могу обосновать дальнейшей аргументацией, а могу лишь принять по своему выбору. И опять, как и в случае с эмотивизмом, похоже, из этого следует, что в вопросах предельных принципов на утверждение можно ответить не аргументом, а только встречным утверждением.

В «Свободе и разуме» Хэар утверждал, что это не является неизбежным следствием его теории, а универсализуемость моральных суждений дает нам оружие в споре против тех, кто придерживается неприемлемых моральных принципов. У человека, который, например, считает, что с другими людьми следует обращаться определенным неприятным образом только из-за то, что они чернокожие, мы всегда можем спросить: