Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

«Готовы ли вы тогда согласиться, чтобы с вами обращались так же, будь ваша кожа черной?» И Хэар полагает, что лишь меньшинство, которое он называет «фанатиками», было бы готово принять последствия положительного ответа на этот вопрос. Это его последнее утверждение – вопрос факта, и я полагаю, что новейшая социальная история не подтверждает правоту Хэара. Но я хочу не столько оспаривать эту часть его взглядов, сколько подчеркнуть: в теории Хэара все равно остается верным, что – с точки зрения логики и используемых понятий – то, что я называю благом и что считаю своим долгом, зависит от моего выбора фундаментальных оценок, и не существует никакого логического предела тому, какие оценки я могу выбрать. Другими словами, прескриптивизм Хэара – это, в конечном итоге, новый вариант старой идеи, что за моими моральными оценками нет и не может быть никакого авторитета выше моего собственного выбора. Понять оценочные понятия – значит осознать, что само по себе их использование не обязывает нас к какому-то определенному набору моральных верований. Критерии истинности для фактических убеждений не зависят от нашего выбора; наши же оценки определяются только теми критериями, которые мы сами решаем на них наложить. Это повторяет взгляд Канта на морального субъекта как на законодателя, но превращает его в произвольного суверена, который является автором провозглашаемого им закона и который делает его законом, просто облекая в форму универсального предписания.

Здесь становится заметна одна важная неоднозначность всего проекта Хэара, на которую указала Мэри Уорнок.[104] Когда Хэар дает характеристику оценке и предписанию, не определяет ли он эти термины таким образом, чтобы оградить свой тезис от возможных контрпримеров? Если мы приводим пример слова «должен», который не влечет за собой императива от первого лица, или слова «хорошо», где критерии не являются вопросом выбора, сможет ли Хэар сказать, что это просто непрескриптивные и неоценочные употребления? Хэар, конечно, признает существование таких употреблений. Но если он сам просто постановил, чем должны быть оценка и предписание, почему мы должны принимать его постановление? Если же он не устанавливает это своим решением, тогда класс оценочных и прескриптивных выражений должен быть определен независимо от его теории, чего сам Хэар никогда не делает. Похоже, он действительно опирается на почти интуитивное понимание того, что следует включать в класс оценочных выражений, а что нет.

Почему это важно? Отчасти потому, что Филиппа Фут[105] и Питер Гич[106] оспорили взгляды Хэара, приведя на первый взгляд убедительные контрпримеры. Внимание Филиппы Фут было сосредоточено на оценочных выражениях, связанных с добродетелями и пороками, например «грубый» и «смелый»; Гич же занимался понятиями «добрый» и «злой». Критерии для правильного применения слов «грубый» и «смелый», как утверждает Фут, являются фактическими. Если определенные фактические условия соблюдены, этого достаточно, чтобы показать применимость данных эпитетов, и отказать в их применении мог бы лишь тот, кто не понял их смысла. Так, если человек на концерте плюет в лицо малознакомому человеку, который не сделал ему ничего дурного, то он, несомненно, груб. Аналогично, если человек, имеющий разумный шанс спасти жизни других, жертвуя своей, действительно приносит себя в жертву, он, несомненно, смел. Но в каждом из этих случаев, когда мы показываем, что необходимые и достаточные условия для применения эпитета соблюдены, мы можем перестроить наше высказывание так, чтобы эти условия выступили в роли посылок, которые в силу значения слов «грубый» или «смелый» влекут за собой вывод: «Следовательно, он был груб» или «Следовательно, он был смел». Но это определенно оценочные выводы. Таким образом, некоторые фактические посылки, по-видимому, действительно влекут за собой оценочные выводы.

Точно так же очевидно, что во многих случаях, когда я называю что-то или кого-то «хорошим», соответствующие критерии определяются природой предмета и не открыты для выбора. Критерии для того, чтобы назвать нечто «хорошим Х», зависят, как указал Гич, от природы Х. Примеры тому – «хорошие часы», «хороший фермер», «хорошая лошадь». Но как быть с «хорошим человеком»? Здесь, несомненно, можно сказать, что мы используем разнообразные критерии и нам приходится выбирать между ними. И здесь, несомненно, доводы, вроде тех, что приводит Хэар, звучат убедительно. Я не хочу дальше продолжать этот пока не завершенный спор; я, скорее, хочу показать, что это за спор и почему он возникает.

Здесь важно понимать, что за этим спором стоит целый узел глубоких и взаимосвязанных разногласий. С одной стороны, утверждается, что факты никогда не могут повлечь за собой оценок, что философское исследование нейтрально по отношению к ценностям, и что единственный авторитет моральных взглядов – это тот, который мы, как отдельные личности, им придаем. Этот взгляд – окончательное концептуальное оформление индивидуализма, о котором уже не раз шла речь: индивид становится своей собственной конечной инстанцией в самом предельном смысле. Согласно же альтернативной точке зрения, понять наши центральные оценочные и моральные понятия – значит признать существование определенных критериев, которые мы не можем не признавать. Авторитет этих стандартов таков, что мы должны его признать, но мы ни в коем случае не являемся его создателями. Философское исследование, вскрывающее этот факт, следовательно, не является морально нейтральным. И фактические посылки действительно порой влекут за собой оценочные выводы.

Каждая сторона систематически отгораживается от другой за счет выбора примеров. И ни одна из сторон не согласится, что их спор можно разрешить эмпирическим исследованием того, как действительно используются оценочные понятия. Ведь каждая из них вполне готова допустить, что обыденное словоупотребление в морали может быть временами путанным, а то и вовсе извращенным под влиянием ложных философских теорий. Однако, возможно, этот спор и не может быть разрешен, и причину этого можно увидеть, если мы попытаемся поместить породившие его понятия в историческую перспективу. Но прежде чем мы сможем это сделать, нам нужно рассмотреть несколько весьма простых соображений, которые показывают, что этот спор важен не только для философов, но и для всех современных людей, принимающих моральные решения.

Эмотивизм и прескриптивизм изначально отталкивают нас, поскольку их объяснения оценочного языка через понятия чувств, симпатий, выбора и императивов заставляют задаться вопросом: зачем вообще нужен особый язык оценок, если есть обычный язык для выражения чувств, симпатий, выбора и императивов? Когда я говорю: «Вы должны это сделать» или «Это хорошо», я хочу настоять на том, что говорю нечто большее и иное, чем «Сделай это!» или «Мне это нравится, и ты так делай». Ведь если бы я имел в виду именно это, я бы так и выразился. Если же я именно это и говорю,