Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

В главе «Идеал» Мур говорит нам, что такое добро. «Коль скоро значение вопроса будет ясно понято, ответ на него в главных чертах станет настолько очевиден, что может показаться избитой истиной. Наибольшими ценностями, какие мы знаем или можем себе представить, являются определенные состояния сознания, которые в общих чертах можно определить как удовольствие общения с людьми и наслаждение прекрасным». Дж. М. Кейнс описал, как этот взгляд на верховенство личных отношений и прекрасного обрушился на поколение, непосредственно следовавшее за Муром, со всей силой откровения. Почти полвека спустя Кейнс мог написать: «Я не вижу причин отходить от фундаментальных интуиций „Принципов этики“, хотя они и слишком немногочисленны и ограниченны, чтобы соответствовать реальному опыту. То, что они дают оправдание опыту, совершенно не зависящее от внешних событий, стало дополнительным утешением, пусть сегодня и невозможно жить в безопасности того невозмутимого индивидуализма, который был выдающимся достижением ранней эдвардианской эпохи». Все это, разумеется, зависело от того, о каких людях здесь шла речь и к какому социальному классу они принадлежали. Ценности, которые превозносит Мур, принадлежат к сфере частной, а не общественной жизни; и, будучи в высшей степени важными, они исключают все ценности, связанные с интеллектуальным поиском и с трудом. Ценности Мура – это ценности защищенного досуга, хотя провинциальный и классово-ограниченный характер его установок проявляется в том, что он исключает, а не в том, что он ценит. Эту черту воззрений Мура стоит прокомментировать просто для того, чтобы подчеркнуть тот факт, что они не являются, как он, по-видимому, полагал, бесспорными. Свои крайне спорные моральные взгляды Мур пытается обосновать, ссылаясь на то, что их можно просто и непосредственно распознать; Кейнс в процитированных ранее воспоминаниях «Мои ранние убеждения» дает нам проницательное описание последующего поведения учеников Мура. Они сравнивали альтернативные возможные ситуации и торжественно вопрошали, в какой из них больше добра, поочередно изучая каждую и сопоставляя их. Затем они объявляли, что они «видели».

В чрезвычайно однородной группе, какой были непосредственные ученики Мура, степень согласия между тем, что «видят» разные люди, вероятно, будет достаточно высока. Но появление на сцене Д. Г. Лоуренса, который со всей страстью обрушился на установки этой группы, могло бы дать им понять, что, когда их ценностные суждения ставятся под сомнение, их собственная позиция не позволяет им использовать аргументы, а оставляет лишь возможность для повторного рассмотрения и повторного утверждения. Поскольку в действительности не существует никакого простого, не-естественного свойства, которое именуется «добром», весь этот процесс – всего лишь изощренная блеф. И не будет несправедливым заметить, что то, чем занималась эта группа, – это использование философской теории Мура для того, чтобы придать своим собственным выражениям предпочтений авторитет, которым эти выражения в противном случае не обладали бы.

«Но если, согласно Муру, такого свойства, не существует, тогда все, что они могут делать, – это выражать свои собственные чувства». Возможно, именно в подобной реакции на Мура и лежит один из истоков эмотивизма. Сам Мур поставил все на апелляцию к объективности. В аргументе, который он использовал в эссе, написанном после «Принципов этики», он утверждал, что моральные суждения не могут быть сообщениями о наших чувствах, ибо, если бы они таковыми являлись, два человека, высказавшие внешне противоречивые суждения по моральному вопросу, на самом деле не расходились бы во мнениях. Человек, сказавший: «Вы должны сделать X», был бы не согласен с человеком, сказавшим: «Вы не должны делать X», не больше, чем некто, сказавший: «Я вчера убрал свое сено», расходился бы во мнениях с другим, сказавшим: «Я вчера свое сено не убирал». Ответ Стивенсона на этот аргумент заключался в том, что два человека с разными взглядами на моральный вопрос не обязательно спорят о фактах; их разногласие может касаться лишь обстоятельств конкретного случая, и на этом уровне спор решается путем эмпирической проверки. Однако они могут также расходиться в своих установках, и такое разногласие разрешается, только когда одна из сторон меняет свою установку. Основная функция слов морали, по Стивенсону, – перенаправлять установки других, чтобы они полнее согласовывались с нашими. Сосредотачиваясь на динамической функции моральных слов, Стивенсон демонстрирует влияние Дьюи, и главным образом через Стивенсона Дьюи оказал влияние на последующих моральных философов.

Моральные слова могут выполнять ту динамическую функцию, о которой говорит Стивенсон, поскольку они по своей природе эмотивны. «Эмотивное значение слова – это тенденция слова, возникающая в ходе истории его употребления, вызывать у людей аффективные реакции или же быть их результатом». Айер в своей версии эмотивной теории сосредоточился на том, как я выражаю свои чувства и отношения; Стивенсон в своей – на моей попытке повлиять на ваши чувства и отношения. Чтобы объяснить значение ключевых моральных слов, Стивенсон предлагает две модели, подчеркивая, что природа эмотивного значения позволяет нам достичь лишь грубого приближения. Согласно его первой модели, высказывание «Это хорошо» разъясняется как примерно равнозначное фразе: «Я это одобряю. Поступай так же». В своей второй модели он обращается к тем выражениям, которые воплощают то, что он называет «убеждающими определениями». Такие выражения имеют дескриптивное значение и связывают с ним значение эмотивное; таким образом, мы всегда можем разложить их на два составных элемента. К примеру, два оппонента в споре могут использовать слово «справедливый» таким образом, что каждый станет связывать разные дескриптивные значения с эмотивным элементом, присущим значению этого слова.

Представление Стивенсона о природе моральных выражений приводит к ряду других положений. Из его концепции, к примеру, следует, что для «добра» и других оценочных выражений в принципе невозможно дать исчерпывающее определение в описательных терминах. Таким образом, Стивенсон соглашается с Муром в том, что «добро» не может функционировать как имя естественного (эмпирически-дескриптивного) свойства. Для Стивенсона, как и для Мура, факты логически отделены от оценок. Во-вторых, Стивенсон соглашается с представлением о том, что философская этика является морально-нейтральной деятельностью. Наши убеждения о значении моральных выражений не могут обязывать нас к какой-либо конкретной моральной позиции. Очевидно, что и сама эмотивистская теория, если она истинна, по крайней мере на первый взгляд, представляется морально-нейтральной. Ведь, предположительно, мы можем использовать эмотивные слова для одобрения любого класса действий. Более того, если Стивенсон прав, разногласия в оценах могут оказаться принципиально неразрешимыми. Нет предела возможностям для разногласий, и не существует, и не может существовать, никакого набора процедур для разрешения этих разногласий. Неудивительно, что это является следствием позиции Стивенсона, поскольку он сам изначально установил в качестве одного из предварительных условий для успешной теории то, что она должна допускать принципиальную неразрешимость разногласий. Наконец, согласно взгляду Стивенсона, между доводами, которые мы приводим в