Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

И Грин, и Брэдли порывают с индивидуализмом утилитаризма. Утилитаристская картина общества – это собрание индивидов, каждый из которых обладает собственными определенными желаниями и вытекающими из них целями. Общие цели и нормы общества являются продуктом компромиссов и соглашений индивидов; общественное благо – это сумма частных благ. И Грин, и Брэдли отвергают эту картину – как в ее утилитаристских, так и в ее контрактных вариантах. Оба признают, что индивид обнаруживает свои цели и желания внутри системы упорядоченных правилами отношений с другими. Он обретает себя через, он идентифицирует себя посредством системы отношений, через которую для него частично определяются цели. Затем индивид должен сделать свой выбор; он может по-разному оценивать собственные желания. Но его природа, включая его желания, не является досоциальной.

Если бы этот аргумент получил дальнейшее развитие, ему пришлось бы более серьезно и детально поставить вопрос об отношении морали к социальной структуре. Однако и Грин, и Брэдли помещают индивида не просто в социальный, а в метафизический контекст. Или, вернее, они, по-видимому, выполняют социальный анализ в сугубо метафизическом стиле. Чтобы прояснить, что это означает, необходимо последовательно проследить ключевые темы каждого из них. Брэдли, например, ставит вопрос «Почему я должен быть морален?», который он использует в качестве названия одного из своих «Этических исследований», только затем, чтобы ответить, что в такой постановке этот вопрос неправомерен. Ведь он предполагает наличие цели за пределами морали, по отношению к которой проявление моральной добродетели является лишь средством. Но изнутри морального сознания мы можем распознать, что у морали есть цель – цель не за пределами морали, а учреждаемая самой моралью в ее высшем достижении, в реализации самости как целого. Я реализую свою самость как целое через действия, которые выражают порыв самости стать чем-то лучшим и высшим, чем она есть, так что принципы, которым я стремлюсь соответствовать, становятся принципами, выраженными в моем действительном поведении. В любой ситуации выбора между альтернативами я реализую свою самость, во-первых, постольку, поскольку я осознаю себя независимо от двух альтернатив и противостоящим им; и во-вторых, сознательно выбирая одну альтернативу и отождествляя себя с ней, посредством чего я привожу целостную самость к бытию в конкретной форме. Это Брэдли называет «конкретным всеобщим» – суждение всеобщего значения, ставшее конкретным в реализованной деятельности конкретного индивида.

Самость развивается до той точки, в которой она полностью себя реализует, отождествляя себя как часть в бесконечном целом и таким образом выходя за свои конечные пределы. «Затруднение состоит в следующем: будучи ограниченным и, таким образом, не будучи целым, как расширить себя так, чтобы стать целым? Ответ таков: быть членом целого. В нем ваше личное я, ваша конечность, перестает существовать; оно становится функцией организма. Вы должны быть не просто частью, но членом целого; и именно как таковой вы должны знать и желать самого себя».

Что есть то целое, в котором индивидуальная самость должна себя реализовать? Мы получаем не вполне последовательный ответ на этот вопрос, но по крайней мере часть ответа дается в одной из последующих глав «Этических исследований» – «Мое положение в обществе и связанные с ним обязанности». В предыдущих эссе Брэдли уже подверг критике представление о том, что целью, которую ставит перед нами моральное сознание, может быть либо удовольствие, либо долг ради самого долга. Его основания для разрыва с бентамовским утилитаризмом и кантианством отчасти различны, а отчасти совпадают. Он утверждает, например, что удовольствие является следствием достижения желаемой цели, а потому не может быть самой целью. Также он доказывает, что в учении Канта долг предлагается как цель для самости, которая состоит из желаний и склонностей, а значит, такой долг не может представлять для него интереса и не может быть его целью. Но в обоих случаях, по его мнению, предлагаемая цель слишком общая и абстрактна. Формулы и Канта, и Бентама пытаются свести многообразные цели, преследуемые людьми в разных обстоятельствах, под единую характеристику, и в результате представляют формулу, которая по сути своей бессодержательна. Поскольку она включает в себя все, к чему человек в принципе может стремиться, она не указывает на то, к чему он должен стремиться, если хочет следовать голосу своего морального сознания.

Цель, которую устанавливает Брэдли, заключается в нахождении своего положения в обществе и исполнении связанных с ним обязанностей. Эти обязанности будут специфическими и конкретными. Брэдли допускает, что у меня может быть некоторый выбор, какое положение в жизни занять; но как только я выбрал некое положение, вопрос о том, какие обязанности с ним связаны, уже не является предметом выбора. Это обстоятельство весьма важно, так как лишь в той мере, в какой цель объективна, а не выбрана мною, я могу надеяться реализовать через нее свою индивидуальность. Что Брэдли под этим подразумевает, не вполне ясно, но отчасти он высказывает важную мысль о том, что любые критерии, по которым я сужу о своем моральном прогрессе, должны быть критериями, авторитет которых проистекает из чего-то иного, нежели мой собственный выбор. Ведь если единственным авторитетом является мой собственный выбор, я в конечном счете играю в произвольную, замкнутую на себя игру, разновидность духовного пасьянса, где, если карты не сошлись с первого раза, я могу, по своему желанию, позволить себе бесконечное число пересдач. Более того, исполняя обязанности своего положения, я могу задействовать каждую часть своей природы; кантовский разрыв между долгом и склонностью преодолевается.

Брэдли здесь скорее предполагает, нежели утверждает, что моральный словарь может обрести свой ясный смысл только в контексте такого общественного уклада, где есть четко определенные роли и функции, и где, более того, люди проживают суть своей жизни именно в рамках этих ролей. Но существует ли еще такое общество? Социологи часто подчеркивали различие между современным индивидуалистическим обществом, в котором жизнь и статус человека могут быть отделены от его различных ролей и функций, и более ранними, более интегрированными формами общества, в которых человек мог занимать свое положение в жизни во многом так, как это представляет себе Брэдли. То, что Брэдли удается не поднять этот вопрос, возможно, объясняется его способностью переходить на метафизический стиль речи, где гарантом его теории морали выступает ни много ни мало сама природа реальности.

В меньшей степени, но это справедливо и для Т. Х. Грина. Грин более осознанно подходит к тому, что его моральные взгляды предполагают определенный тип общества. Но его метафизический образ мысли позволяет ему совершить переход от представления, что общество должно быть средоточием рациональной всеобщей воли руссоистского толка, к