Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

двоих пытали? Конечно, Бентам и Милль и помыслить о таком не могли. Но это лишь проясняет, что они не являются последовательными утилитаристами, что они неявно обращаются к другим нормам, которые они тайно используют для определения наибольшего счастья.

И эта расплывчатость утилитаристского понятия удовольствия или счастья делает доказательство принципа полезности у Милля столь неубедительным. Доказательство Милля строится следующим образом. Он начинает с допущения, что в строгом смысле доказательство в вопросах, касающихся конечных целей, недостижимо. Тем не менее, мы можем привести соображения, способные воздействовать на интеллект. Аргументация исходит из утверждения, что подобно тому, как единственный способ доказать видимость объекта – это показать, что люди его видят, так и единственное свидетельство в пользу того, что нечто является желаемым, – это то, что люди его действительно желают. Но все люди желают удовольствия. Следовательно, удовольствие универсально желательно. Милль не видит проблемы в переходе от желания собственного удовольствия к желанию наибольшего счастья для наибольшего числа людей, просто заявляя без всяких доказательств, что удовольствие другого человека естественным образом доставляет удовольствие мне. Когда Милль пытается доказать, что только удовольствие желаемо, его метод состоит в том, чтобы взять кажущиеся альтернативные цели и показать, что изначально их желают ради удовольствия, которое они приносят, и лишь затем они становятся желаемыми сами по себе. Этот метод аргументации, разумеется, неизбежно несостоятелен. Во всяком случае, он показывает, что существуют иные цели, помимо удовольствия. Однако критика Милля сосредоточилась на той части его аргумента, где он переходит от утверждения, что удовольствие желаемо, к утверждению, что оно желательно. Критики Милля, начиная с Дж. Э. Мура, по сути, утверждали, что Милль нелегитимно пытается вывести заключение, что удовольствие должно быть желаемо, из посылки, что его действительно желают. Однако такой вывод, как утверждается, является неизбежно ошибочным. Ведь из «сущего» само по себе не может следовать «должное». Чтобы ответить на эту критику, не нужно вступать в общую дискуссию о фактах и ценностях. Критики, конечно, правы в том, что рассматриваемый вывод является ошибочным, если он мыслится как логическое следование. Но они просто ошибаются в своей интерпретации Милля.

Ведь то, что Милль говорит о природе доказательства, ясно показывает: он не намеревался использовать утверждение о том, что все люди действительно желают удовольствия, как посылку для логического вывода о том, что они должны его желать. Форма его аргумента, возможно, не вполне ясна. Но один из способов его прочтения, более согласующийся с текстом «Утилитаризма», был бы следующим. Он рассматривает тезис о том, что все люди желают удовольствия, как фактическое утверждение, которое гарантирует успех обращения ad hominem к любому, кто отрицает его заключение. Если кто-либо отрицает, что удовольствие желательно, мы можем спросить его: «Но разве вы его не желаете?» – и мы заранее знаем, что он вынужден будет ответить «да», и, следовательно, должен будет признать, что удовольствие является желательным. При таком прочтении Милля, впрочем, как и при любом другом, его утверждение, что все люди желают удовольствия, приходится рассматривать как фактическое утверждение, истинность которого не гарантирована. А таким оно может быть, только если «удовольствие» – это одна из конкретных целей наряду с другими. Если «удовольствие» – это синоним фразы «все, чего желают люди», то все утверждение становится бессодержательной тавтологией, бесполезной для аргументации Милля. Если же «удовольствие» – это некий специфический объект желания (вроде вина, женщин и песен), то тезис, что все люди желают именно его (пуритане не желают) или что это единственная цель, очевидно, ложен. Следовательно, Милль терпит неудачу именно из-за размытости своего центрального понятия, а не из-за перехода от «сущего» к «должному».

В ходе предыдущего обсуждения выявилась еще одна трудность. Очевидно, что даже при самом благожелательном толковании идеи наибольшего счастья для наибольшего числа людей, существуют случаи, когда ее использование в качестве критерия привело бы нас к рекомендации таких действий, которые резко конфликтуют с нашими обыденными представлениями о должном. Типичный случай был предложен поздним критиком утилитаризма, Э. Ф. Кэрриттом. Казнь невиновного человека вполне может способствовать общественному счастью, если соблюдены определенные условия: если он публично признается, хотя и не нами, его потенциальными палачами, виновным в убийстве и если его казнь послужит сдерживающим фактором, предотвратив смерти различных невинных людей в будущем. Безусловно, с утилитарной точки зрения, мы, следовательно, должны его повесить. Существует два возможных типа утилитаристского ответа на эту критику. Первый – просто отрицать, что в данной ситуации есть нечто предосудительное. Конечно, упертый утилитарист мог бы сказать, что это именно то, что нам иногда и следует делать. В этом ответе, если рассматривать его в отрыве от остальной критики утилитаризма, нет ничего философски уязвимого. Но когда этот ответ сочетается с протеической утилитарной концепцией удовольствия, становится ясна его опасность. Поскольку, позволяя принципу полезности превалировать над нашими существующими принципами – такими как тот, что человека не следует вешать за преступление, которого он не совершал, – мы устраняем еще один барьер на пути к использованию идеи всеобщего счастья для санкционирования любого злодеяния. То, что она может быть так использована, было наглядно продемонстрировано в XX столетии; в частности, «высокодуховные» люди склонны использовать тоталитаризм как оправдание, чтобы снять с себя ответственность за соучастие в крупномасштабных преступлениях своих обществ, таких как Освенцим или Хиросима. Но можно возразить, что это, несомненно, моральное, а не философское возражение против утилитаризма. Ответ на это прост: утилитаризм, который подается под видом критерия для различения добра и зла, на деле предлагает нам пересмотр самих этих понятий, приняв который, мы сможем допустить, что никакое действие, сколь бы подлым оно ни было, не является злом само по себе или запрещенным как таковое. Поскольку все действия должны оцениваться с точки зрения их последствий, и если последствия действия будут способствовать всеобщему счастью, то это действие, будь то казнь невиновного или убийство и изнасилование детей, было бы оправдано. Таким образом, утилитаризм представляет собой пересмотр наших установок и понятий; и уместно спросить, сохранит ли он то, что мы ценим в этих установках и понятиях?

Второй тип ответа, который давал сам Милль, заключается в том, что утилитаризм, если его правильно понимать, не дает разрешения на действия, которые мы сочли бы отвратительными. Так, Милль утверждает, что только поддержание беспристрастной системы правосудия, в которой невиновные и виновные получают по заслугам, могло бы служить всеобщему счастью; и в более общем плане он доказывает, что допущение исключений из общественно полезных правил означает ослабление их авторитета и, таким образом, всегда влечет за собой пагубные последствия. Позднейшие утилитаристы также утверждали, что принцип