Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

придать смысл нормам, во имя которых он намеревается совершить свой акт разрушения. Но, поступая так, он отождествляет понятие сложившейся формы общественной жизни с понятием сложившегося набора институциональных устройств. В действительности институты общества вполне могут находиться в противоречии с его нормами. Сохранение этих институтов может оказаться фатально разрушительным. Берк так и не заметил того, что революции чрезвычайно трудно совершить. Теоретики становятся революционерами лишь тогда, когда их теории способны артикулировать глубокое недовольство, не выдуманное ими самими. И в этот момент именно отказ разрушать и воссоздавать социальные институты становится губительным для самой общественной жизни. Истинными нигилистами в истории были монархи: Карл I, Людовик XVI и Николай II. Революционерам в их обществах приходилось спасать общественную жизнь от разрушительного поддержания существующего порядка их правителями.

Во-вторых, защита Берком предрассудка и привычки от рефлексивной критики покоится на неудовлетворительном анализе понятия следования правилу. В своем поведении я могу следовать правилам и придерживаться их, никогда не делая их эксплицитными; нарушения таких правил могут вызывать у меня стыд или шок, не имея при этом формулы, которая выражала бы это правило. Но такое нерефлексивное поведение в той же мере является управляемым правилами, что и поведение человека, сознательно ссылающегося на ясно сформулированную максиму. И это, очевидно, тот самый тип поведения, который Берк хочет превозносить; мы используем слова вроде «привычка» и «предрассудок», чтобы подчеркнуть не то, что такое поведение не управляется правилами, а то, что наше отношение к этим правилам нерефлексивно. Берк прав, полагая, что нравственная жизнь была бы разрушена, если бы перед каждым действием мы размышляли о наших правилах поведения. Действие по большей части должно опираться на нашу привычную предрасположенность поступать так, а не иначе. Но если по этой причине рефлексия может быть лишь эпизодической, то значимость таких эпизодов возрастает, а не умаляется. Из того, что мы правы, не подвергая свои принципы постоянной перепроверке, не следует, что мы неправы, когда вообще их проверяем. Поэтому Годвин справедливо говорит о необходимости их артикулировать и исследовать, «сбросить одеяния предрассудка и не оставить ничего, кроме нагого разума».

Годвин, муж «матери женской эмансипации» Мэри Уолстонкрафт и отец второй жены Шелли, был прототипом современного моралиста-новатора. Те потоки грязи, которые позже выльют на Бертрана Рассела или Вильгельма Райха, первым принял на себя Годвин. Де Квинси вспоминал, что «большинство людей относились к мистеру Годвину с таким же отчуждением и ужасом, как к упырю, или бескровному вампиру, или чудовищу, созданному Франкенштейном». В действительности Годвин был гуманным и чувствительным человеком, который занимался классической проблемой моральной теории XVIII века. Он взял от Юма идею, что к действию нас побуждают чувства, а не разум, и от Локка – что именно разум распознает моральные различия. Это делает его позицию гораздо сложнее, чем у большинства мыслителей того времени. Наши чувства побуждают нас к действию, но они побудят нас к правильному действию, только если у нас имеется ясное и рациональное видение фактов. Такое видение включает в себя учет последствий наших действий; оно также должно включать применение к ним таких принципов, как принцип беспристрастности – неделания исключений из общих правил в свою или чью-либо еще пользу. Взгляд Годвина на существование рациональных моральных принципов непреложного характера так и не был развит с достаточной ясностью. Но он, как никто другой со времен Аристотеля, является отцом представления о том, что в основании морали лежит принцип: если о морали вообще возможно вести спор, то бремя обоснования лежит на тех, кто предлагает обращаться с людьми по-разному. Сам процесс моральной аргументации предполагает, что ко всем следует относиться одинаково, до тех пор пока не будет представлено основание для обратного. Этот принцип является формальным в том смысле, что он не предписывает, как именно в действительности следует обращаться с кем-либо. Но он имеет важные практические следствия, так как он заставляет выносить на открытое обсуждение обоснование различного обращения с людьми из-за их возраста, пола, интеллекта или цвета кожи. Равенство в своей самой минимальной форме воплощено в обществе, где дела обстоят именно таким образом.

Сам Годвин распространял область действия принципов разума далеко за эти пределы. Он полагал, что разум показывает мне, что в счастье многих людей заключено больше ценности, чем в счастье одного, и что это истинно независимо от того, является ли этот один мною самим, моим другом, родственником или совершенно незнакомым человеком. Следовательно, я должен предпочитать общее счастье своему собственному. На возражение, что если я так и поступаю, то лишь потому, что я так психологически устроен, что буду чувствовать себя более несчастным, если пренебрегу общим счастьем других, нежели если пренебрегу своим собственным, Годвин отвечает так: боль, которую я испытываю, пренебрегая несчастьем других, ощущается мной лишь потому, что я осознаю свой долг быть доброжелательным. Боль не может быть причиной моего поступка, так как я подвержен этому характерному чувству боли только потому, что у меня есть для него причина совершенно иного рода. Лишь в свете моих рациональных принципов, к примеру, мои собственные действия будут вызывать во мне удовлетворение или вину.

Если в людях заложены рациональные принципы, предписывающие общее благо, почему же тогда люди пренебрегают этим благом? Ответ Годвина таков: нас развращает социальная среда и, прежде всего, влияние правительства. Ибо правительство притязает на авторитет, который принадлежит только здравому разуму. А здравый разум постигается лишь индивидами при содействии рационального убеждения со стороны других индивидов. Надежда для человечества состоит в возможности совершенствования человеческой природы. Годвин верит, что влияние социальных и правительственных форм может быть преодолено и заменено свободным сообществом разумных существ, в котором вес будут иметь мнения тех, кто информирован и объективен.

Годвин и Бентам – фигуры на удивление похожие и одновременно совершенно разные. Там, где Годвин утопичен в своих политических предложениях, Бентам выступает осторожным реформатором, стремящимся избежать обвинений в утопизме благодаря готовности предлагать точный размер кроватей для использования в тюрьмах или конкретные реформы, необходимые в законах о доказательствах. Если Годвин верит, что человеческая природа в своей основе бескорыстна, то Бентам полагает, что частный интерес всегда нужно взвешивать и направлять, чтобы он служил интересу общественному. И все же критерий Бентама – наибольшее счастье наибольшего числа людей – в сущности тот же, что и у Годвина; оба с ограниченной симпатией относились к Французской революции; оба олицетворяют будущее, а не прошлое. Можно сказать и так: если взять набор типичных современных либеральных клише и банальностей, мы окажемся в мире, предками которого являются и Годвин, и Бентам. Для обоих общество