Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

представлению, что, в сущности, общество таковым и является. Грин обладал большим социальным чутьем, чем Брэдли, из-за своей собственной политической деятельности. Он вышел на философскую арену как наставник в период, когда либеральная молодежь из господствующего класса, исполненная нравственной серьезности благодаря воспитанию в евангелических домах и учителями-последователями Арнольда и неспособная впитать романтический консерватизм Дизраэли, искала схему, которая придала бы ее жизни смысл. Ученики Грина из Баллиол-колледжа привнесли на государственную службу, в церковь, в политику и в сам кабинет министров – один из них был либеральным премьер-министром – убеждение, что либеральный индивидуализм может быть преодолен в рамках самой либеральной доктрины. Грин был апостолом государственного вмешательства в вопросах социального обеспечения и образования; он мог быть таковым, поскольку видел в государстве воплощение той высшей самости, реализация которой и является нашей моральной целью.

В своих «Пролегоменах к этике» Грин строит аргументацию на подробном анализе человеческой природы, чтобы показать, что жизнь человека нельзя полностью объяснить одними лишь законами природы. Размышление о целеустремленном и самосознающем характере человеческого бытия открывает нам понимание себя как разумных существ и членов общества разумных существ, чье конечное удовлетворение не может быть чем-то просто физическим или бренным. Что же тогда есть благо для человека? Мы знаем его лишь отчасти, поскольку наши способности к его осуществлению сами реализованы лишь частично. Однако современное нравственное сознание – это свидетельство нашего наивысшего на данный момент достижения на этом пути. Кант был прав, полагая, что единственное безусловное благо – это добрая воля, однако он был неправ в ее слишком абстрактном описании. Добрая воля проявляется в стремлении превзойти существующее нравственное сознание ради сотворения большего блага; каждое проявление доброй воли – это создание формы жизни, которую можно определить по образцу «греческой классификации добродетелей». Добрая воля определяется как «воля познавать истинное, созидать прекрасное, претерпевать боль и страх, противостоять искушениям удовольствия в интересах определенной формы человеческого общества».

Определение блага у Грина в терминах формы общественной жизни, даже если его собственное определение является весьма абстрактным, позволяет ему по крайней мере избежать характерных для индивидуализма головоломок на тему эгоизма и альтруизма. «Идея истинного блага не допускает различения между благом для себя и благом для других» именно потому, что она заключается в форме общественной жизни, в которой различные индивиды исполняют свои роли. Индивид находит свое благо через форму жизни, которая существует до него самого.

Но описывает ли Грин в данном случае то, что происходит в действительности? Очевидно, нет. Определяет ли он идеальное положение дел, которое должно быть создано? Лишь отчасти, ибо он верит, что идеальное неявно содержится в реальном. Подобно Брэдли, он ясно показывает, что моральный словарь невозможно понять только в отрыве от определенного типа социальной жизни; и, подобно Брэдли, его метафизический стиль позволяет ему обойти вопрос о соотношении между этой формой социальной жизни и той, что реально существовала в Западной Европе XIX века. Но, по крайней мере, Брэдли и Грин заставляют нас поставить эти вопросы. Их прямые преемники в XX веке будут писать так, как будто мораль, а вместе с ней и моральная философия, существуют отдельно от всяких конкретных социальных форм.

Глава 18. Современная моральная философия

Современная моральная философия начинается на тихой апокалиптической ноте. Объясняется, что до сих пор моральные философы не могли дать удовлетворительного ответа на поставленные ими вопросы, поскольку не могли внести ясность в сами эти вопросы. В частности, они не проводили различия между вопросом «Какого рода действия мы должны совершать?» и вопросом «Какого рода предметы и явления должны существовать ради них самих?» Наконец, это различие было сделано – по крайней мере, так было заявлено, – в предисловии к «Принципам этики» Дж. Э. Мура. Подразумевается, что теперь проблемы будут решены. На дворе 1903 год.

Ответ на вопрос «какого рода действия мы должны совершать?» звучит так: действие должно быть таким, чтобы оно осуществляло «в универсуме больше добра, чем какой-либо иной одновременно возможный поступок». Таким образом, мы подходим к вопросу «какие положения дел являются добром?» какого рода предметы или явления должны существовать ради них самих?» Мур полагает, что вещи, которые должны существовать ради них самих, – это те, что мы называем внутренним добром. Как мы узнаем, что является внутренним добром? Ответ в том, что мы не можем не распознать свойство внутреннего добра, когда сталкиваемся с ним. Пропозиции, касающиеся того, что является внутренним добром, – в отличие от того, что является добром только как средство для достижения внутреннего добра, – не поддаются ни доказательству, ни опровержению. Это происходит потому, что «добро» есть имя простого, неанализируемого свойства, которое Мур называет «не-естественным», поскольку оно не может быть отождествлено ни с каким естественным свойством. Мур считает, что «добро» неопределимо, отчасти в силу аналогии, которую он проводит между «добром» и «желтым», а отчасти на основании аргумента о последствиях допущения, что «добро» определимо. Но и аналогия, и аргумент частично зависят от того своеобразного смысла, который он вкладывает в понятие «определение». Определить, по его мнению, – значит разложить сложное целое на его составные части. Так, определением «лошади» будет утверждение, что у нее есть четыре ноги, голова, сердце, печень и т. д., и все они расположены в определенном соотношении друг с другом. (Мур признает и другие значения слова «определение», но сознательно оставляет их в стороне). Итак, если это и есть то, что подразумевается под определением, то нетрудно согласиться, что «добро» неопределимо, однако этот смысл «определения» настолько своеобразен, что мы ничего от этого не выигрываем. Мур также пытается усилить свой довод апелляцией к тому, что мы якобы должны признать, когда удерживаем некое понятие «перед» своим мысленным взором. Он говорит, что если мы рассмотрим «добро» и, скажем, «приятное», или любое другое понятие, с которым у нас мог бы возникнуть соблазн его спутать, то мы увидим, что «мы здесь имеем дело с двумя различными понятиями». Эта техника, образно говоря, «вынесения понятий на свет», подкрепляется муровским методом спокойного утверждения. В «Принципах этики», возможно, сделано больше необоснованных и в принципе не могущих быть обоснованными утверждений, чем в любой другой отдельно взятой книге по моральной философии, но они сделаны с такой благовоспитанной, хотя и слегка обескураживающей, уверенностью, что возражать кажется почти неприличным. Но в чем же тогда состоит довод Мура?

Изначально Мур основывает свою аналогию между «желтым» и «добром» на своем понятии определения. «Но „желтое“ и „добро“, говорим мы, не суть комплексы: они – простые понятия, из которых построены дефиниции и