Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

то мои слова, конечно, не будут иметь иного авторитета, кроме того, который я им придаю фактом их произнесения. Мои личные установки и приказы авторитетны для меня просто потому, что они мои. Но когда я прибегаю к таким словам, как «должен» и «хороший», я по меньшей мере пытаюсь сослаться на стандарт, обладающий иным и большим авторитетом. Если я использую эти слова в разговоре с вами, я пытаюсь обратиться к вам от имени этих стандартов, а не от своего собственного. И все же, даже если я и стремлюсь это сделать, из этого не обязательно следует, что мне это удается. При каких условиях я мог бы преуспеть? При каких условиях я обречен на провал?

Предположим, общество того типа, который я пытался охарактеризовать, обсуждая греческое общество, где форма жизни предполагает согласие относительно целей, существует. В нем есть согласованные критерии для использования слова «хороший» не только применительно к «хорошей лошади» и «хорошему фермеру», но и к «хорошему человеку», а также признанный список добродетелей, установленный свод моральных правил, институционально закрепленная связь между соблюдением правил, практикой добродетелей и достижением целей. В таком обществе контраст между оценочным языком и языком симпатий или выбора будет совершенно очевиден. Я могу сообщить вам о своих симпатиях или выборе, а могу сказать, что вы должны сделать; но второе предъявляет к вам требование, которого не предъявляет первое. Вы можете пренебречь тем, что должны сделать, из-за раздражения или небрежности; но вы не можете, пользуясь моральным словарем, последовательно отрицать силу долженствования, и вы не можете оставаться внутри социального взаимодействия сообщества, отказавшись от морального словаря.

Возможна ли моральная критика в таком обществе? Вне всякого сомнения; но она должна исходить из расширения, а не из полного разрыва с установленным моральным словарем. Означает ли это, что авторитет морали не распространяется за пределы того сообщества, о социальных практиках которого идет речь? Возникает соблазн ответить вопросом: а распространяется ли авторитет арифметических правил за пределы сообщества, в котором утвердилась практика счета? Это следует воспринимать как настоящий, а не риторический вопрос, заслуживающий более развернутого ответа; но, по крайней мере, такая увязка правил с социальной практикой не делает моральные правила очевидно менее обязывающими, чем математические. Разница лишь в том, что ни одно общество не могло бы далеко продвинуться без одного и того же типа простого счета, тогда как социальные практики, к которым относятся моральные правила, могут сильно варьироваться. Обсуждая греческое общество, я предположил, что может случиться при распаде такой хорошо интегрированной формы моральной жизни. В нашем обществе кислоты индивидуализма на протяжении четырех веков разъедали – к добру ли, к худу – наши моральные структуры. Но дело не только в этом: мы живем с наследием не одной, а целого ряда целостных моральных систем. Аристотелизм, раннее христианство, пуританская этика, аристократическая этика потребления, а также традиции демократии и социализма – все они оставили отпечаток на нашем моральном словаре. В рамках каждой из этих моральных систем есть своя предлагаемая цель или цели, свой набор правил, свой список добродетелей. Но эти цели, правила и добродетели – различны. Для аристотелевской этики продать все, что у тебя есть, и раздать нищим было бы абсурдно и низко; для первоначального христианства «величавый» вряд ли пройдет сквозь игольное ушко, ведущее в Царство Небесное. Консервативный католицизм счел бы послушание установленной власти добродетелью; демократический социализм вроде марксистского клеймит подобное отношение как раболепие и считает его худшим из пороков. Для пуританства бережливость – это главная добродетель, а лень – главный порок; для традиционного аристократа бережливость – это порок; и так далее.

Отсюда следует, что в нашем обществе мы можем встретить два типа людей: тех, кто говорит с позиции одной из этих уцелевших моральных систем, и тех, кто находится вне их всех. У приверженцев соперничающих моральных систем, как и у сторонников одной морали и тех, кто не придерживается никакой, нет ни апелляционного суда, ни безличного нейтрального стандарта. Для тех, кто говорит изнутри конкретной моральной системы, связь между фактом и оценкой установлена самим значением используемых ими слов. Тем же, кто говорит извне, приверженцы традиции кажутся просто произносящими императивы, выражающие их личные симпатии и частный выбор. Таким образом, полемика между эмотивизмом и прескриптивизмом, с одной стороны, и их критиками, с другой, выражает фундаментальную моральную ситуацию нашего собственного общества.

Такой подход позволяет нам определить место определенных авторов в истории моральной философии. Кант, например, находится в той точке, где утрата морального единства приводит к тому, что мораль может быть определена только через форму ее правил, а не через какую-либо цель, которой эти правила могут служить. Отсюда и его попытка вывести содержание моральных правил из их формы.

Кант также находится в той точке, где моральные правила и цели человеческой жизни оказались до такой степени разведены, что кажется, будто, с одной стороны, связь между соблюдением правил и достижением целей является лишь случайной, а с другой – если это так, то это невыносимо. Понимание Кантом первого момента, а также той неопределенности в отношении целей, из-за которой само понятие счастья стало расплывчатым, побуждает его предписывать нам стремиться не к счастью, а к тому, чтобы быть достойными счастья. Понимание же им второго момента побуждает его апеллировать к Богу как к силе, которая в конечном итоге наградит добродетель счастьем. Кант пытается удержать вместе старый и новый взгляды на мораль; напряжение между ними очевидно.

Английские моралисты XVIII века и утилитаристы XIX века пишут изнутри общества, в котором победил индивидуализм. Вследствие этого они представляют общественный порядок не как структуру, в рамках которой индивид должен выстраивать свою моральную жизнь, а как простую сумму индивидуальных воль и интересов. Примитивная моральная психология делает из моральных правил инструкции по эффективному достижению целей личного удовлетворения. Гегель, Грин и, в меньшей степени, Брэдли не только критикуют этот взгляд на мораль, но и пытаются описать тот тип сообщества, в котором моральный словарь может обрести свой особый, отличительный смысл. Однако философский анализ необходимой формы такого сообщества – не замена реальному делу его воссоздания; и естественными преемниками идеалистов становятся эмотивисты и прескриптивисты. Они дают нам ложное представление о том, чем был подлинный моральный дискурс, но верное представление о тех обедненных значениях, которые оценочные выражения приобрели в обществе, где моральный словарь все больше опустошается. Маркс схож с Гегелем и английскими идеалистами в том, что считает общую для сообщества структуру предпосылкой морали; но, в отличие от них, он