Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

Что действительно ценно у Батлера, так это его возрождение греческой идеи о том, что моральное рассуждение строится на понимании того, что именно соответствует нашей природе разумных животных. Недостаток же – в отсутствии какого-либо обоснования именно такой трактовки нашей природы. Этот недостаток можно проследить до двух источников: богословия Батлера и его индивидуализма. Богословие пагубно, поскольку позволяет ему привлекать вечный мир, чтобы восстановить равновесие между долгом и интересом в мире земном. Его индивидуализм проявляется в том, что он описывает человеческую природу через самосознание отдельного человека, в отрыве от общества. Аристотель, в отличие от него, понимал, что природа человека раскрывается только в определенных социальных условиях. Или, если вспомнить Платона, чье учение о справедливости как о внутреннем состоянии кажется похожим на учение Батлера, стоит помнить, что эта внутренняя справедливость связана с формой жизни в определенном типе общества. И сравнение с Платоном и Аристотелем позволяет поставить общий диагноз трудностям английской моральной философии XVIII века.

Традиционное европейское общество унаследовало от греков и христианства моральный словарь, в котором судить о поступке как о хорошем означало считать его поступком хорошего человека, а судить о человеке как о хорошем означало видеть в нем проявление качеств (добродетелей), которые позволяли ему играть определенную роль в определенной социальной жизни. Принятие этого типа социальной жизни как нормы – это не просто часть моральной системы, а предпосылка самой ее возможности. Реальная жизнь всегда сильно расходилась с нормами, но не настолько, чтобы в ней нельзя было увидеть их несовершенное отражение. Но распад традиционных форм социальной жизни, вызванный ростом индивидуализма (который, в свою очередь, был порожден протестантизмом и капитализмом), сделал реальность настолько далекой от норм, подразумеваемых старым словарем, что все связи между долгом и счастьем были постепенно разорваны. Следствием стало переопределение моральных терминов. Раньше счастье человека было связано с тем, насколько хорошо он исполнял свою роль в обществе и получал за это признание и удовлетворение. Теперь оно определяется через призму индивидуальной психологии. Поскольку такой психологии еще не существует, ее приходится изобретать. Отсюда весь этот аппарат влечений, страстей, склонностей и принципов, который мы находим у каждого морального философа XVIII века. И все же, несмотря на эти психологические построения, «счастье» остается трудным ключевым термином, хотя бы потому, что слишком часто то, что в очевидном смысле сделало бы нас счастливыми, – это то, чего мы, в не менее очевидном смысле, делать не должны. Следовательно, в истории моральной аргументации возникает нестабильность, которая проявляется в колебании между попытками определить мораль через последствия, ведущие к счастью, и попытками определить ее в терминах, не имеющих никакого отношения ни к последствиям, ни к счастью. Пока богословие сохраняет свое влияние, его можно использовать, чтобы связать добродетель и счастье в ином мире. Но само богословие все больше становилось жертвой своего окружения.

У Батлера обращение к божественному провидению выглядит довольно искусно. У менее значительных фигур, таких как Абрахам Такер или архидиакон Уильям Пейли, Бог очевидно превратился из объекта благоговения и почитания в инструмент для залатывания дыр в философской аргументации. Но сама грубость их взглядов помогает прояснить суть вопроса. Такер в «Исследуемом свете природы» утверждал, во-первых, что люди всегда преследуют лишь свои частные удовлетворения (private satisfactions), и, во-вторых, что основное моральное правило состоит в том, что мы все должны трудиться на благо всех людей, чтобы увеличивать количество удовлетворения во вселенной, будь то наше собственное или чужое. Его фундаментальная задача, следовательно, – показать, как люди, устроенные в соответствии с его первым выводом, вообще могли бы принять его второй вывод как правило своей жизни. Ответ Такера состоит в том, что если я работаю над увеличением счастья всех людей, то Бог гарантировал, что все счастье, которое было, есть и будет, помещено, как выражается Такер, в «банк вселенной». Это счастье Бог разделил на равные доли – равные, потому что наша изначальная испорченность делает нас всех в равной степени недостойными, – по одной на человека. Я получаю право на свою долю, работая над увеличением общего капитала. Таким образом, работая на общее благо, я увеличиваю этот капитал и, следовательно, свою долю. Я, по сути, являюсь партнером в космическом акционерном предприятии, где Бог – это не получающий вознаграждения управляющий директор.

Важно, что Такер рассматривает счастье, как если бы оно было количественным, как деньги. Также важно, что он рассматривает богословие как просто источник дополнительной информации, которую расчетливый инвестор в свое собственное счастье принимает во внимание при просчитывании своих действий. В обоих пунктах за ним последовал Пейли, который считает, что правило морали дается божественной волей, а мотив для морали – это наше собственное, и в особенности, вечное счастье. Решающее в теориях Пейли и Такера то, что они логически приходят к выводу, что, если бы Бога не существовало, не было бы никаких веских причин не быть абсолютно эгоистичным. В действительности, они не столько обозначают различие между пороком и добродетелью, сколько уничтожают его. Ибо то, что мы обычно называем пороком или эгоизмом, оказывается просто неразумным, неверно рассчитанным краткосрочным эгоизмом, в отличие от расчетливого долгосрочного эгоизма.

Защитники религии постоянно твердят, что без нее нет морали. Поэтому стоит сказать, какое облегчение испытываешь, когда после мелочных и корыстных книжек таких церковников, как Пейли и Такер (но, конечно, не Батлер), обращаешься к великодушным и умным мыслям безбожника и скептика, который был бы величайшим моралистом Англии, не будь он шотландцем. Давид Юм обладал необычайно привлекательным характером для морального философа. «Словом, – писал Адам Смит после его смерти в 1776 году, – во все продолжение жизни своей и в самую решительную минуту кончины представляет нам образец мудреца добродетельного. Он столько приблизился к идеалу совершенства, сколько возможно человеку». Он говорил о себе, что он «человек мягкого нрава, владеющий своим темпераментом, открытого, общительного и веселого склада, способный к привязанности, но мало подверженный вражде, и великой умеренности во всех моих страстях. Даже моя любовь к литературной славе, моя главная страсть, никогда не портила мне нрава, несмотря на мои частые разочарования». Двумя главными его разочарованиями был холодный прием двух работ, содержащих его моральную философию. В 1738 году «Трактат о человеческой природе» «вышел из печати мертворожденным»; в 1752 году «Исследование о принципах морали» «осталось незамеченным и не оставило следа».

Юм начинал как последователь Хатчесона и, как и тот, отвергал этику,