Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

как наркоман желает наркотиков, алкоголик – алкоголя или садист – жертв. Но сократовский ответ, несомненно, состоял бы в том, что для этих людей объект желания, по-видимому, подпадает под понятие некоего подлинного блага – удовольствия, утоления страстного желания или чего-то еще. Их ошибка – интеллектуального характера: они неверно опознают объект, принимая его за нечто иное или не замечая некоторых его свойств, а может, и не вспоминая о них. С точки зрения Сократа, алкоголик не говорит: «Виски разрушит мою печень, и мне все равно»; он говорит: «Еще один стаканчик, и руки перестанут дрожать, и я смогу позвонить „Анонимным алкоголикам“». На это хочется возразить, что порой алкоголик именно так и говорит: «Виски разрушит мою печень, но я хочу выпить, и мне все равно». Почему же Сократ игнорирует такого рода возражения? Ответ, возможно, следует искать, вернувшись к упреку Аристотеля в адрес Сократа.

Когда Аристотель, критикуя Сократа, говорит, что «относительно добродетели гораздо ценнее понимать, из чего она возникает, чем знать, что она такое», он проводит различение, которого, исходя из собственных посылок Сократа, от него нельзя было ожидать. Почему именно Сократ был готов так категорично отождествлять добродетель и знание, не до конца ясно. Ведь он совершенно недвусмысленно говорит о последствиях: «никто не делает зла по своей воле»; то есть если люди поступают неверно, причина тому – интеллектуальная ошибка, а не моральная слабость. И это, как указывает Аристотель, противоречит очевидному факту нравственного опыта. Мы можем представить сократовский взгляд в наиболее выгодном свете, если рассмотрим правдоподобность тезиса о том, что моральные убеждения человека подтверждаются его поступками. Если человек говорит, что верит, будто должен что-то сделать, но, когда представляется случай, не совершает этого поступка и не проявляет ни сожаления, ни раскаяния, мы, несомненно, заключим, что он на самом деле не верил в то, что говорил. Это были лишь слова. (Или же он, конечно, мог передумать.) Но все же существует разительное различие между тем, когда человек никогда не делает того, что, по его словам, он считает своим долгом (и тогда нам потребовались бы самые веские основания, чтобы не предположить, что его поведение опровергает его заявления), и тем, когда человек время от времени не делает того, что, по его словам, он считает своим долгом (что и составляет моральный проступок – обыденное явление для большинства людей). И этого различия Сократ просто не видит: если человек действительно знает, что ему надлежит делать, какая сила может быть могущественнее знания и помешать ему это сделать? Именно так и рассуждает Сократ в «Протагоре».

Можно было бы снова возразить, что, поскольку Сократ почти никогда не отвечает на свой собственный вопрос «Что есть X?» (где X – это какое-либо моральное качество вроде благочестия или справедливости), вся и единственная цель сократовского вопрошания – это породить самопознание в форме знания о собственном невежестве. Следовательно, добродетель – это скорее стремление, чем достижение. Но дух «Апологии» Сократа на его суде несовместим с этим, в свете его утверждения, что он был вдохновляем даймоном. Более того, в «Лахете» исследование природы мужества дает частичный ответ в терминах знания определенного рода, и, хотя оно и сталкивается с трудностями, которые ведут к его приостановке, вовсе не создается впечатления, будто это вопрошание неизбежно было обречено на неудачу.

Можно с уверенностью сказать, что для позиции Сократа было характерно сочетание смелых, парадоксальных тезисов и весьма неопределенной, двусмысленной манеры их изложения. Например, в «Горгии» остается неясным, предлагает ли Сократ идею «удовольствие есть благо» лишь для того, чтобы ее разбить в споре, или же он всерьез ее защищает. Эта двусмысленность и породила знаменитые споры среди исследователей. Но на самом деле не так уж важно, кто из спорящих прав. Весь этот спор упускает главное: слова Сократа намеренно двусмысленны. И это ничуть не противоречит его характеру – скорее озадачивать собеседников, чем представлять им ясную собственную позицию.

Эта двусмысленность, возможно, нечто большее, чем просто личная причуда Сократа. Сократ поднял ключевые философские вопросы этики. Как мы понимаем понятия, которые используем при принятии решений и вынесении оценок? Каков критерий их правильного применения? Последовательно ли устоявшееся словоупотребление? И если нет, как нам избежать непоследовательности? Однако одной лишь постановки этих философских вопросов о том, как нам понимать понятия, недостаточно. Очевидно, что если наши моральные понятия вообще являются понятиями, а моральные слова – словами, то должны существовать критерии их употребления. Они не могли бы быть частью нашего языка, не будь у них правил использования – правил, которым можно учить и учиться, правил, установленных в обществе и разделяемых им. Из этого следует, что тот софист, который считал, что моральным словам можно просто придать значение по своему желанию, будь то волей философа или правителя, говорит бессмыслицу. Ведь чтобы значение было подлинным значением, его должно быть можно преподать на основе существующих критериев, которые регулируют употребление соответствующих выражений. Так что Сократ прав, когда представляет вопрошание о понятиях как задачу, которая может приносить верные и неверные результаты, как деятельность, в которой есть объективные стандарты успеха и неудачи. Но из этого не следует, что исследование того, как понятие употребляется в действительности, даст один ясный и последовательный ответ. Расспросы Сократом своих учеников опираются на примеры современного ему греческого морального словоупотребления, которые они приводят. Если я прав, проблематичность моральной жизни в Греции времен Сократа проистекает из того и отчасти заключается в том, что моральное словоупотребление перестало быть ясным и последовательным. И поэтому, чтобы обнаружить недвусмысленные и практически полезные моральные понятия, нужно будет предпринять изыскания иного рода.

Именно это и делали преемники Сократа, двигаясь в двух основных направлениях. Платон признавал, что моральные понятия постижимы лишь на фоне определенного рода социального порядка; затем он пытался обрисовать этот порядок, предоставляя или пытаясь предоставить в то же время его обоснование с точки зрения устройства вселенной. Киники и киренаики, напротив, стремились создать моральный кодекс, независимый от общества, основанный лишь на выборе и решениях индивида и пытающийся сделать нравственную жизнь человека самодостаточной. К ним я кратко вернусь позже, но следующий шаг в нашем обсуждении будет посвящен Платону. Тем не менее следует отметить, что философы, подобные Сократу, чьи исследования моральных понятий выявляют изъяны в современной нравственности, весьма вероятно, будут нежеланны для власти, даже если невысокий престиж философов обычно делает применение смертной казни пустой тратой времени. И то, что собственная участь Сократа не вызвала у него удивления, – тоже свидетельство его величия.