Краткая история этики - Аласдер Макинтайр

мне его понимать?» (философия). Философия, следует отметить, становится по сути деятельностью постфактум. Но в тех случаях, когда само значение морального словаря находится под сомнением, ответ на вопрос «Как мне пользоваться моральным словарем?» будет состоять в формулировании правил, которые, без сомнения, отчасти уже неявно содержатся в прежних употреблениях слова, а отчасти, возможно, призваны избежать несогласованностей и двусмысленностей в них. Эти правила установят пределы для возможных использований моральных предикатов, и таким образом философская разработка понятия будет отчасти определять моральное применение этих предикатов. Следовательно, вопрос о критериях, которые должны использоваться в моральной оценке, не может быть четко разграничен как моральный, но не философский, или как философский, но не моральный. Конечно, само по себе прояснение понятийных проблем не определяет полностью, как нам следует действовать или какие суждения нам следует выносить, но оно отчасти определяет пределы моральной возможности. Задача моралиста и задача философа не тождественны, но они и не совершенно различны.

Глава 3. Софисты и Сократ

Своеобразный культурный релятивизм софистов – это попытка одновременно выполнить требования двух задач: придать связный набор значений оценочному словарю и объяснить, как жить хорошо – то есть эффективно – в городе-государстве. Они исходят из ситуации, в которой необходимым условием успешной социальной карьеры является успех на общественных форумах города: в народном собрании и в судах. Чтобы преуспеть в этой среде, нужно было убеждать и нравиться. Но то, что убеждало и нравилось в одном месте, могло не убедить и не понравиться в другом. У отдельных софистов, таких как Протагор, Горгий и их ученики, были свои собственные учения и теории для решения этой проблемы. Но мы можем выделить некую общую амальгаму софистических теорий, против которой и возражал Платон и которую ранее критиковал и с которой соперничал Сократ. Эта амальгама может выглядеть так:

Ἀρετή человека в том, чтобы преуспевать как человек. А преуспевать как человек в городе-государстве – значит быть успешным гражданином. Быть успешным гражданином – значит производить впечатление в народном собрании и судах. Чтобы преуспеть там, необходимо следовать господствующим обычаям относительно того, что является справедливым, правильным и подобающим. У каждого государства свои обычаи на этот счет. Следовательно, нужно изучать принятые порядки и учиться к ним приспосабливаться, чтобы успешно формировать мнение своих слушателей. Таково τέχνη – ремесло, мастерство, – обучение которому есть одновременно и занятие, и добродетель софиста. Предпосылкой этого учения является то, что не существует критерия добродетели как таковой, помимо успеха, и нет критерия справедливости как таковой, помимо господствующей практики каждого конкретного города. В «Теэтете» Платон излагает учение, которое он вкладывает в уста софиста Протагора. Это связывает моральный релятивизм с общим релятивизмом в теории познания. Самое известное изречение Протагора гласило: «Мера всех вещей – человек, существующих, что они существуют, а несуществующих, что они не существуют». Платон интерпретирует это как относящееся к чувственному восприятию и означающее, что какими вещи кажутся отдельному воспринимающему, такими они и являются (для него). Что-то не может само по себе «быть горячим» или «быть холодным»; есть просто «кажущееся горячим» для одного человека и «кажущееся холодным» для другого. Поэтому бессмысленно спрашивать о ветре, который одному человеку кажется теплым, а другому прохладным: горячий он или холодный на самом деле? На самом деле ветер никакой; для каждого он такой, каким он ему кажется.

Обстоит ли дело так же с моральными ценностями? Здесь Протагор сталкивается с трудностью относительно своего собственного статуса учителя. Ведь если Протагор допускает, что для каждого отдельного субъекта все является таким, каким ему кажется, то он, по-видимому, признает, что никто не может судить ложно – и Платон действительно вкладывает это признание в уста Протагора. Но если никто не судит ложно, то все равны в отношении истины, и никто не может находиться в привилегированном положении учителя или в подчиненном положении ученика. Из этого, кажется, следует, что если учение Протагора истинно, то он не имеет права ему учить. Ибо ничье учение не является и не может быть более истинным, чем чье-либо еще. Протагор пытается избежать этой трудности, утверждая, что, хотя ничье суждение не может быть ложным, суждения одних людей приводят к лучшим результатам, чем суждения других. Это, конечно, возвращает к тому же парадоксу, но в новом обличии; ибо утверждение, что суждения Протагора приводят к лучшим результатам, чем суждения других, теперь рассматривается как истина такого рода, что если бы кто-то ее отрицал, он выносил бы ложное суждение. Но согласно исходным предпосылкам, никто никогда не выносит ложных суждений. Так что парадокс остался бы неразрешенным. Однако Платон позволяет Протагору проигнорировать это и в результате утверждать, что «мудрые и хорошие ораторы делают так, чтобы не дурное, а достойное представлялось гражданам справедливым: ведь что каждому городу представляется справедливым и прекрасным, то для него и есть таково, пока он так считает».[40] Таким образом, считается, что критерии справедливости различаются от государства к государству. Из этого, конечно, не следует, что критерии должны или могут быть совершенно иными в разных государствах, и в другом диалоге, «Протагор», Платон, по-видимому, приписывает Протагору точку зрения, согласно которой существуют определенные качества, необходимые для сохранения общественной жизни любого города. Но это вполне согласуется с утверждением, что не существует достаточных критериев для определения справедливого или несправедливого, которые были бы независимы от конкретных обычаев каждого конкретного города.

Итак, софисту надлежит учить тому, что считается справедливым в каждом отдельном государстве. Невозможно задать вопрос «Что есть справедливость?» и ответить на него, а можно задавать и отвечать лишь на вопросы «Что есть справедливость-в-Афинах?» и «Что есть справедливость-в-Коринфе?» Отсюда вытекает важное следствие, тесно связанное с новой трактовкой различия между природой и обычаем, – они взаимно усиливают друг друга. Ибо индивиду не предлагается никаких критериев, которыми он мог бы руководствоваться в своих действиях, если ему просто предлагают принять к сведению, что господствующие критерии разнятся от государства к государству. Это никак не помогает ему ответить на вопросы: «Что мне делать?», «Как мне жить?» Ему приходится самому выбирать между различающимися критериями разных государств («Где и как мне жить?»), а также решать, относиться ли с каким-либо серьезным уважением к стандартам, преобладающим там, где ему довелось жить. Но поскольку весь моральный словарь определяется софистами в терминах господствующей практики в разных государствах, и поскольку эта практика ex hypothesi не может дать ответа на эти ключевые вопросы, то и сами вопросы («Что мне делать?», «Как мне жить?»), и возможные ответы на них приходится рассматривать