Чудеса случаются. Трогательные и шокирующие истории из палаты интенсивной терапии - Константин Юрьевич Леушин

в контроле над активностью ноцицептивной системы и предотвращении ее перевозбуждения. То есть чтобы человек не умер от боли, наш создатель, кроме таламуса – центра боли, сотворил еще и гипоталамус, который тормозит ноцицептивные нейроны и выделяет эндогенные опиоиды и катехоламины. Чем их больше, тем наша жизнь радостнее, а ведь давно известно, что положительные эмоции и здоровый смех способствуют выздоровлению от тяжелых недугов.

И так в этой монографии все эти рецепторы-ноцицепторы, афференты-эфференты, центры боли и удовольствия, эндорфины-динорфины-энкефалины, а по-простому – пути входа-выхода – передачи особо нервных импульсов, расписаны, что при богатом воображении складывается интерактивная схема боли и радости, эйфории и депрессии, безысходности и необдуманных поступков – и начинаешь понимать тех, кто, несмотря на свой возраст, не перестает делать большие хорошие глупости и даже лазить в окна к любимым женщинам.

Но упомянутая медицинская монография – это все же научный труд конца ХХ века, где прописаны методики анестезии в соответствии с операционной травмой и активацией ноцицептивной (ответственной за боль) системы. Там нет ссылок на доказательную медицину, не предполагается персонифицированный подход к пациенту, а применяемые сейчас off-label методики (применение лекарства вне аннотации, то есть на усмотрение лечащего врача) вообще были запрещены до 2007 года. Авторитет авторов руководства исключал даже Кохрейновское исследование концепции обезболивания. Авторы сего научного труда, находясь в добром здравии, были похожи на одушевленные монументы анестезиологии и реаниматологии, которым при жизни студенты возлагали цветы. Я не шучу: каждую сессию на экзамен, который принимали завкафедрами, мы приносили живые цветы: кто розы, кто тюльпаны, а некоторые, после недопусков и пересдач, торопились с красными гвоздиками. И лица у экзаменаторов соответствовали – после принятия очередного экзамена в душной аудитории они без эмоций слушали от старост потока: «Спасибо, благодарны, будем помнить» и, не глядя на нас, принимали букеты. Как сказал один наш преподаватель: вы же люди взрослые, прекрасно все понимаете – мы не нужны вам, вы не нужны нам, давайте зачетки!

На четвертом курсе с кафедрой акушерства-гинекологии у меня все сложилось: и учеба, и доверительные отношения с преподавателями. Настолько, что к некоторым из них я приводил на консультации влюбленные пары своих друзей и даже участвовал в планировании их семей.

Так что насчет сдачи экзамена я тоже не переживал. Ведь акушерство и гинекология – специальность хирургическая, а значит, требует знания анестезиологии, поэтому на практике я больше был в операционных и держал лицевую маску. Но при сдаче экзамена, кроме теоретической части и практических навыков, была еще игра «угадай, кто чем болеет». То есть студент тянет билет с номером палаты и койко-местом и идет приставать к больной с опросом, потом листает историю болезни с заклеенным диагнозом и без листа назначений, но с листом температурным, результатами анализов, ЭКГ, рентгеном и прочим. Выставляет свой диагноз и прописывает лечение. Если все совпадает с тем, что уже написано в истории болезни, значит, экзамен почти сдал и можешь идти с зачеткой возлагать свои цветы живым памятникам медицины.

Наверное, я везучий: попался билет с вопросом о диагностике острого живота и тактике ведения больной. Принимала экзамен в том числе и завкафедрой анестезиологии-реаниматологии, и, ясное дело, акцент будущий анестезиолог-реаниматолог сделал на противошоковых мероприятиях и анестезиологическом обеспечении. Далее воодушевленный и счастливый молодой человек в белом накрахмаленном халате вошел в большую палату и, сразу заметив молодую пациентку примерно своего возраста с рыжими кудряшками, которая почему-то тоже с интересом взглянула на незнакомого ей доктора, полупрофессионально понял, что «это именно она», но на всякий случай проверил номер койко-места в своем экзаменационном билете. Затем сделал, насколько можно, серьезное лицо, поправил фонендоскоп и уверенно направился к ней. Сегодня ему определенно везло!

– Здравствуйте, я ваш доктор, как самочувствие? Мне надо вас немного поспрашивать. Не против?

– Здравствуйте, доктор! Конечно-конечно, я сама следователь, поэтому готова вам все рассказать и даже подписать чистосердечное признание.

– Да, но тут, знаете ли… сперва подразумевается некоторый следственный эксперимент.

– ???

– Ну… расскажите, как заболели и, если можно, дайте мне вас немного пропальпировать.

– Да-да, конечно, я бы и от аускультации[33] не отказалась…

Моя пациентка невозмутимо откинула одеяло ниже пояса, доверчиво открыв свою красивую фигурку в белом кружевном белье, и доктор на некоторое время впал в юношеский ступор. Затем собрался, поправил разом запотевшие очки и с умным видом, всеми силами пытаясь собраться с мыслями, начал пальпировать (когда так хотелось гладить) ее плоский мягкий животик, опускаясь все ниже и погружаясь пальцами все глубже, а она, по мере исследования, все больше рассказывала о своем anamnesis vitae[34], чем о anamnesis morbi[35]. Из чего я, в то время еще не женатый, понял, что ее morbi как раз по моему профилю. Поэтому как убежденный последователь Гиппократа решил лечить саму больную, а не ее болезнь, при этом для порядка пообещал помочь с физиотерапией и чем-то еще. То есть дал понять, что это был первый врачебный контакт, предполагающий официальное знакомство с пациенткой и сбор анамнеза.

Удивительным образом мой диагноз почти совпал с тем, что поставил этой пациентке мой преподаватель по акушерству-гинекологии, о чем он мне сам сказал на перекуре.

Таким образом, экзамен был практически сдан. Оставалась торжественная часть.

После объявления оценок мы, уже пятикурсники, с зачеткой в одной руке и цветами в другой начали подходить к пантеону. Я встретился глазами с завкафедрой анестезиологии-реаниматологии: ни розы, ни тюльпаны, ни даже красные гвоздики не вызывали у нее никаких эмоций.

И вдруг мне так захотелось сделать одну, но большую и хорошую глупость, что я взял свою кремовую розу и незаметно вышел из душной аудитории. Мне не надо было лезть в окно: дверь палаты была открыта, и моя пациентка, увидев своего доктора с розой в руке, с порога поздравила меня с успешно сданным экзаменом. Наверное, действительно следователем работала.

Я поблагодарил ее, пожелал скорейшего выздоровления и после небольшой паузы поставил розу в пустой стакан на ее прикроватной тумбочке и (“…. Тут, на самом интересном, я чуть вам, братцы, не наврал, ведь он был док, к тому же честный… “) не взял у нее номер мобильника, потому что их в 90-е у студентов не было, и только реальные пацаны ходили с «трубами».

Не то что соцсетей, вообще никакой связи, кроме как позвонить в ординаторскую или на пост медсестры, вообще не было! Когда получалось дозвониться, мне отвечали, что «больная на процедурах». Ну да, я же их ей и