По закону и по совести - Аркадий Иосифович Ваксберг

в своей любви к природе. Страстное «слово о бессловесном», сказанное писателями Л. Леоновым и К. Паустовским, гневные письма трудящихся, требовавших обуздать хищническое отношение к лесным и водным богатствам, дали в конце концов жизнь закону, отражающему интересы всего народа.

Проследить за исполнением такого закона не очень-то легко. Разве может милиция расставить посты на каждой лесной поляне, у каждого водоема, на каждой горной вершине?

Вот и получается, что у этого закона есть угроза остаться мертвой буквой, если ему на помощь не придет каждый из нас. Не дать губить природу, помешать нарушителю, задержать браконьера — это значит, помимо всего прочего, спасти многие тысячи рублей, принадлежащие государству. Почетный и ответственный долг! Если не мы его выполним, то кто же?..

А не покажется ли кому-нибудь это мелким, пустячным делом?

Ну, глушит человек рыбу самодельным снарядом, что тут такого? Пусть себе глушит — рыбы хватит на всех.

Или рубит лес. Что страшного? Лесов-то много.

И рыбы и лесов у нас много. Но из-за таких вот хищников их становится меньше. Нельзя думать только о себе. Надо заботиться и о других, живущих рядом, и о тех, кто придет нам на смену, — о далеких потомках. Что оставим мы им в наследство? Добрым ли словом они помянут нас?

Мне захотелось привести пример хозяйского отношения человека к своему дому — дому, именуемому родной страной. И я вспомнил об одном письме, которое отправил Ленину Алексей Максимович Горький. Это было 2 апреля 1920 года.

А. М. Горький писал: «Простите, что пристаю с „пустяками“… со времени наступления Юденича на улицах Петрограда валяются и гниют десятки тысяч холщовых мешков с песком, из которых были состряпаны пулеметные гнезда и площадки. Мешки — испорчены, загнили, а на бумажных фабриках не хватает тряпки.

На местах разрушенных деревянных домов валяется и ржавеет не один миллион пудов железа.

При ломке домов стекла окон и дверей не вынимают, а бьют, — ныне оконное стекло стоит 1000, 1200 руб., — здесь погибают десятки миллионов денег.

Но дело, конечно, не в деньгах, а в том, что надо же приучать людей бережно относиться к своему благосостоянию!..

Право же, это не „пустяки“, в конечном-то счете!»

Надо полагать, Горькому было чем заняться в ту нелегкую весну двадцатого года. Надо полагать, великого писателя и организатора советской литературы не так уж прямо касались проблемы тряпок и стекла. Надо полагать, никто не просил его следить за тем, как на пустырях ржавеет железо.

Да разве надо просить об этом честного человека, патриота своей страны, который чувствует себя ее хозяином? Всем интересоваться, все видеть, помогать всему хорошему, бороться со всем плохим — такая же естественная потребность, как есть и пить.

ПРОИСШЕСТВИЕ В ПОЛНОЧЬ

За окнами бушевала метель. А в комнате было уютно, тепло. Из кухни тянуло запахом сдобного теста. Мать пекла праздничный пирог. Сестра Юлька стаканом вырезала из теста ровные кружочки для пельменей.

И только Сережке нечем было заняться.

Забежал к нему Борька Клоков, хотел похвастаться новыми марками, но мать его выгнала.

— Зайдешь в будущем году, — сказала она. — Сережка мне по хозяйству помогает. — И легонько подтолкнула Борьку к двери. — А тебя драть надо, — сердито посмотрела она на Сережку. — Со всякой шпаной водишься да еще домой тянешь.

Сережка молчал, отвернувшись к окну, словно весь этот разговор его не касался.

«Ну чего взъелась? — думал он про себя, сохраняя на лице полнейшее равнодушие. — Что я, маленький?» — мысленно повторял он, не зная, как втолковать матери, что ему уже пятнадцать лет, что он восьмиклассник и что не грех бы ей это понять.

Вдруг мать сказала:

— Сходил бы пока в кино: вот тебе полтинник. Охота небось, а молчишь…

…Идти в кино без друзей было скучно.

Сережка обегал всех знакомых ребят, но одних не оказалось дома, других не пустили родители.

Когда кончился сеанс, на улице уже было темно. Метель утихла, но временами налетал ветер, пронзительный и колючий.

Только что Сережка полтора часа был в мире приключений.

Ему казалось, что он тоже участвовал в погоне, расшифровывал загадочные следы, стрелял из засады; он весь еще был «там» — в камышовых зарослях, в выгоревшей от зноя степи, на захолустном полустанке, где в мирный щебет ласточек ворвался сухой и злобный кашель пальбы…

В широком подъезде, освещенном тусклой лампочкой, возле батареи центрального отопления стояла группа ребят. Сережка узнал Бориса Клокова, Генку Заливина и Петра Денискина. Четвертый парень был незнакомый.

Денискина только что выпустили из тюрьмы. Он сидел за хулиганство.

Когда несколько месяцев назад его осудили, десятки людей вздохнули свободно. Но вскоре неунывающий Денискин появился снова. Его освободили досрочно и даже выдали бумажку: две размашистые подписи и печать официально подтверждали, что Денискин раскаялся и исправился.

Это был упитанный, коренастый парень лет двадцати, с насмешливыми, презрительно сощуренными глазами и вечно двигающейся, перекошенной челюстью. Казалось, он все время что-то жует и никак не может дожевать. Был он большим любителем говорить загадками, что создало ему среди ребят славу таинственного и опытного человека. Он и раньше был мастер выдумывать всякие истории и хвастаться своей опытностью в разных житейских вопросах. Теперь же он держался совсем профессором. По его рассказам выходило, что в исправительно-трудовой колонии не жизнь, а малина, только знай ешь да пей. А он, Петр Денискин, был там вообще на особом положении, поскольку он личность выдающаяся.

Об этом рассказал Сережке Борис. Сам же Сережка избегал встреч с Денискиным.

— Кого я вижу! Сергей! Заходи — гостем будешь, — насмешливо протянул Денискин, едва Сережка вошел в подъезд.

— Смотри как вымахнул… — Он ощупывал Сережку глазами, точно приценивался, и рот его кривился в прыгающей улыбке. — А забывать старых друзей нехорошо, брат, нехорошо.

Нет, они с Денискиным никогда не были друзьями. Но на всякий случай Сережка ответил:

— С чего это ты взял? Я и не забывал.

— Тама! — обрадованно воскликнул Денискин. — Стало быть, с тебя пол-литра.

Ребята засмеялись, а незнакомый парень даже захрюкал от радости, и кусочек светящейся сигареты запрыгал у него в зубах.

— Ладно, не плачь. Это мы просто под мышкой щекочем, — мирно сказал Денискин и добавил, обращаясь к ребятам: — А ну, цыц, вы, сеньоры!

Он не повысил голоса, даже не повернул головы, но смех сразу же смолк. Ребята с интересом наблюдали, как Петр Денискин потешается над Сережкой.

Борис старался не смотреть на Сережку: ему было не по себе.

— Да ты не бойся, — продолжал Денискин, видя, что