По закону и по совести - Аркадий Иосифович Ваксберг

конечно, она просто так посмотрела, случайно. Не знаю. Но я опять покой потерял: узнали, думаю, про все. Теперь в каждом слове стал чудиться упрек, в каждом взгляде — осуждение.

Ну и пошло. Удрал к дяде в город Тамбов. На работу не берут — мал, в школу идти боюсь — начнут расспрашивать, почему год пропустил, документы из старой школы затребуют, все узнают.

Словом, мотался от тети к дяде, пока не вышел срок получать паспорт. Дали его без всяких разговоров, и тут я осмелел, решил поступать на работу — хоть бы сначала и учеником.

Иду на завод, в отдел кадров. „Валяй, — говорят, — ребята нужны“. И дают анкету заполнить. А в анкете вопрос: судились ли, за что, когда? Сердце в пятки. Бочком пробираюсь к двери и бегом…

В тот вечер мы с дядей обо всем поговорили (я уже совсем у другого дяди жил — в Белоруссии). Он мне говорит: „Скажи всю правду, ничего не бойся. Будь, мол, что будет. Думаю, — говорит, — хорошо будет. Так или иначе, а правда всегда лучше обмана. Камень с души свалится, когда правду скажешь. Давай, мол, не бойся“.

Рискнул. Отнес анкету „со всей правдой“ — смотрю, что будет.

„Зайди, — говорят, — завтра“.

А завтра такой ответ: места все заняты. Раньше, значит, были, а больше нет. Это мне говорит один парень из отдела кадров. Над его столом привинчена табличка: „Старший инспектор“. И он все время этой табличкой любуется, а на меня даже не смотрит. Дураку ясно, что места есть, да только не для меня.

„Вот, — говорю дома, — что значит правда“.

Дядя как стукнет по столу. „Много ты, — говорит, — понимаешь, люди за правду на смерть шли, ясно?“

И утром пошел в райком партии. Все уладилось. Нет, оказывается, такого закона, чтобы судимым не давали работу. А инспектора того скоро сняли. Не знаю за что, но сняли. Поставили меня учеником слесаря. Не буду рассказывать, что за работа. Сами, наверно, знаете. Трудно было, но интересно. Я все смотрел, не косится ли кто. Да нет, никто и внимания не обращал.

Мне подумалось сначала, что просто никто про меня ничего не знает, но однажды подходит мастер и говорит: „Кончай бездельничать, учиться надо“.

Я что-то там бормочу, а он мне в ответ: „Во-первых, я терпеть не могу недоучек, во-вторых, для чего тебе дали сокращенный рабочий день, а в-третьих, уж не хочешь ли ты в свободное время заниматься старыми делами?“

Все мне ясно стало, но я не обиделся. Ни в чем он меня не упрекал, относился как родной отец.

И верно, думаю, что время зря терять? Его у меня было хоть лопатами греби. Работал по шесть часов, как все несовершеннолетние, а платили за полный рабочий день. Отпуск полагался тридцать дней в году, и только летом. Это нам, ребятам, привилегия по закону. Всегда, если надо, в школу отпускали, даже график специально для нас меняли, чтобы удобнее было учиться. А если какой начальник возразит, сразу приходят из профсоюзного комитета, кричат: „Вы что, законов не знаете?“

Разве один я был такой?! Ползавода училось. И взрослые, и ребята. Пошел в школу, опять в восьмой класс, из которого меня забрали. Подзабыл многое, но ничего — помогли мне.

А тут еще разряд получил, работа стала интереснее. Про старое стал совсем забывать. Если и вспомню, так словно это не со мной было, а с кем-то другим, про которого я прочитал в книжке.

Да только пришлось вспомнить еще раз по-настоящему. Подходит снова наш мастер и говорит: „Если в комсомол надумаешь вступать, я тебе дам рекомендацию“. Я, конечно, с удовольствием, да вот примут ли? „Давай, — говорит мастер, — выкладывай на собрании всю правду, тогда и примут“.

Ну, я послушался, рассказал, как было дело. Одни кричат: „Знаем, знаем!“, другие: „Вот это да! Хвост какой за Серегой, оказывается… Кто бы мог подумать!..“

Кричали и спорили чуть ли не час. Вопросов было — не успевал отвечать. Да как я мог? Да зачем? Да что я тогда думал? Да что теперь думаю?

Все рассказал по правде, ничего не утаил. Решил тогда: будь что будет.

Приняли…

А недавно перешел работать на железную дорогу. Жаль было с ребятами расставаться.

Но захотелось поездить по белу свету. Нынче — здесь, завтра — там. Интересно!

Недавно мать приезжала в гости, праздник у меня проводила. Смотрит на меня, слезы капают, говорит:

„Что ж это, сынок, праздник, а ты сидишь дома. Сходил бы в компанию, погулял…“

Вот как говорить стала! Видно, времени действительно прошло немало…

Так и идет жизнь. Я доволен. А про других ребят по нашему делу мне ничего не известно.

Извините, если что не так написал.

С комсомольским приветом

Сергей».

2

«Здравствуйте, уважаемый гражданин!

Это я, Клоков Борис Васильевич, которому Вы писали письмо. Добрый день!

Письмо от Вас я не ожидал, но если Вам интересно знать про меня, я не возражаю. Отвечаю на Ваши вопросы.

Я просидел в колонии не весь срок, а только половину.

Освободили досрочно за хорошую работу. Сначала не хотели отпускать, потому что я не учился и имел нарушения, а потом все-таки отпустили.

Конечно, меня предупредили, что это только условное освобождение. Сказали, что остальной срок прибавят, если поймают снова.

Я это, конечно, пропустил мимо ушей, так как больше попадаться не собирался.

Если Вы помните дело, то знаете, что я особенно ни в чем не виноват. Меня тогда несправедливо осудили. Я жаловался, но все было бесполезно.

Когда меня отпускали, то сказали: не попадайся. Что я — дурак, чтобы попадаться?

Говорю: я и тогда ни в чем не был виноват, чего мне теперь бояться?

Мне ответили: ладно, как знаешь, наше дело предупредить.

Когда приехал домой, решил сначала отдохнуть. Имею, кажется, право. Ходил в кино, на вечера в Дом культуры, с ребятами в парке гулял — все было честь по чести.

Только собрался устраиваться на работу, меня опять забирают и дают срок.

И опять про старое вспоминают.

А я опять ни в чем не виноват.

Просто ребята попросили спрятать какие-то вещи: положи, говорят, их под кровать или еще куда на день-другой. Ну я и взял: что мне, жалко?

Посмотрел, конечно, что за вещи. Ну, были там платья, кофточки разные, еще что-то — сейчас уже не помню. Я спросил потом ребят: откуда взяли? Да так, говорят, гостили в одной квартире.

Когда судили