По закону и по совести - Аркадий Иосифович Ваксберг

уважая их, мы не только приучаемся соблюдать законы сами, но и требовать, чтобы их соблюдали все другие — и граждане, и организации. Тем паче такие организации, которые вообще существуют лишь для того, чтобы блюсти закон, поддерживать порядок, им установленный. У нас всегда прислушиваются к голосу тех, кто сигнализирует о том или ином нарушении закона. И поэтому, окажись такое нарушение «незамеченным», вышестоящий орган прокуратуры или суда исправит ошибку нижестоящего.

Послушай, друг, а зачем я тебе все это рассказываю? Ведь ты вроде не занимаешься наказанием виновных, Ведь от тебя вроде не зависит, кого будут судить. Ведь с тобой вроде не советуются, как надо и как не надо исполнять закон.

Если ты так думаешь, то напрасно. Это только кажется, будто от тебя ничего не зависит.

В обществе эксплуататорском, где армия, суд, полиция противостоят народу, где закон не выражает волю народа, а зачастую противоречит ей, человек не чувствует себя причастным к тому, что «не его дело».

Есть полиция — она следит за порядком.

Есть суд — он наказывает нарушителей закона.

Есть армия — она усмиряет непокорных.

А при чем здесь он, «простой», «маленький» человек?

Но у нас нет ни простых, ни маленьких. Каждый — хозяин своей страны. И вести себя он в ней должен по-хозяйски.

Вот почему так бурно развивается на наших глазах интереснейший процесс — процесс приобщения всех и каждого к управлению страной, к выполнению тех задач, которые раньше были делом одних лишь государственных служащих, получающих за это деньги.

Сейчас поставлена задача реально осуществить завет Ленина, который еще на заре революции считал необходимым, чтобы все граждане поголовно участвовали в суде и в управлении страной.

Ибо не может быть в Советском государстве тех, кто управляет, и тех, кем управляют.

Есть мы, вершители судеб своей страны и, значит, своих собственных судеб.

Мы все, которые в ответе за каждого человека.

Мы все, от которых зависит и принятие законов, определяющих нашу жизнь, и их соблюдение.

Вот почему я утверждал и утверждаю, что всякое нарушение закона касается тебя, даже если оно на первый взгляд не имеет к тебе ни малейшего отношения.

Имеет! Ибо ты — гражданин своей страны.

Ее радость — это твоя радость.

Ее боль — это твоя боль.

Ее закон — это твой закон.

Защищать его — дело каждого. И значит — твое!

ПОПЕРЕК ЗЛУ

Процесс проходил в районном Доме культуры. Народу набилось битком, все больше из села, где жил подсудимый. На подводах приехали, на грузовиках. Терпеливо ждали, когда под конвоем введут Лешку.

Ввели. Зал всколыхнулся, затих. Лешка сел на расшатанный стул, который временно стал скамьей подсудимых, и не опустил виновато свою голову, а дерзко и лихо стал рассматривать зал. Взгляд его то и дело натыкался на знакомые лица. Лешка кивал, подмаргивал, отпускал немудреные реплики, и все с ухмылкой, с бравадой: смотрите, мол, я какой!..

Одни ему отвечали, другие отмалчивались — неловко все-таки, не рынок ведь, не вечеринка, но все же таращили глаза на него. С недоумением. С любопытством. А кто и с завистью.

Да, с завистью. И завидовали такие же ребята, как он, — школьники, мальчишки. Наверно, друзья. Жалели, возможно, что он герой, а они всего-навсего зрители из последнего ряда.

Он отличался от них разве что отсутствием прически. Бритая голова делала его как-то взрослее, а в глазах приятелей еще и смешным. Я слышал, как они острили по этому поводу. Острили — и только…

Судили Лешку за хулиганство — преступление, которое всегда поражает дикой бессмысленностью. Напился парень до одури, пристал к случайному прохожему, ни за что ударил его, сорвал часы, втоптал их в грязь. Не было в Лешке ни стыда, ни раскаяния, ни страха перед неизбежной расплатой, о которой он вряд ли и думал.

Впрочем, слово «расплата», которое я употребил, нельзя, пожалуй, назвать достаточно точным. Наше общество, как мы знаем, не мстит человеку, преступившему закон. «Преступник — это человек, который опасен в данное время, которого нужно или изолировать, или попытаться исправить, но которому ни в коем случае не надо мстить». Я привел слова виднейшего юриста, одного из организаторов нашей юстиции, Дмитрия Ивановича Курского — он произнес их при обсуждении первого советского Уголовного кодекса. С тех пор — уже более полувека — этот принцип остается незыблемым: не мстить, а постараться исправить.

Вот и сейчас судьи думали все о том же: как быть с Лешкой — поверить ему на слово, что он «больше не будет», освободить на поруки под надзор воспитателей (так ведь он не раскаялся!) или избрать меры покруче, оградить нас всех на время от Лешкиного присутствия, чтобы вдали от дома, за высокой каменной стеною, трудом и суровым режимом «излечили» его от нравственного недуга?

За судейским столом сидело трое. Особенно приметил я седую женщину — справа от председателя. Она была самой немногословной, почти не задавала вопросов, только смотрела в упор на Лешку: не зло, не строго — внимательно. Казалось, от ее проницательного взгляда не укрылся ни один его жест, ни одно движение, казалось, она вслушивается не только в слова, которые он произносит, но и в голос, в интонацию.

Это была известная на весь район учительница литературы: среди «зрителей», находившихся в зале, были десятки ее учеников. Вот уже много лет учительницу избирали в народные заседатели, и она добросовестно несла все эти годы свою нелегкую ношу: ведь судить людей, решать их судьбы никак не легче, чем учить. А иногда и труднее: малейшая ошибка, малейшая неточность может навсегда сломать человеку жизнь…

Допрошены свидетели — те, на глазах у которых Лешка совершил преступление, и те, на глазах у которых прошли все Лешкины годы. Выступил прокурор: он не только обвинял — пытался постичь, что же толкнуло парня на этот непостижимый для нормального человека (не в медицинском смысле нормального, а в нравственном) поступок. Выступил защитник — сослался на Лешкин возраст, на то, что в чем-то Лешка не разобрался, что воспитывали его, дескать, как-то не так.

Ничего не сказала учительница — судьям не положено прерывать ораторов, когда они говорят о деле. Ничего не сказала, только бросила на Лешку короткий, пронзающий взгляд, и позади меня кто-то вполголоса вздохнул: «Нянек ему, бедному, не хватало…»

Ушли судьи совещаться, зал почувствовал себя свободнее, загудел, да и Лешка осмелел еще больше, замахал кому-то рукой, оскалился, даже, презрев замечание