Василиск. Алхимическая мутация - Александр Григорьевич Юрченко

нет ни слова. Новое существо по-прежнему называется василиском. В системе обозначений произошел какой-то сбой. Все эти обстоятельства обычно ускользают от внимания исследователей бестиариев{34}. Изменения связаны не с эволюцией образа, а с пополнением скопища василисков новой фигурой.

«Греческое имя василиск (basiliscus) на латынь переводится как царек (regulus), так как он царь змей. Они скрываются при виде его, ибо он губит их своим запахом, и человека способен убить, лишь взглянув на него. Ни одна птица в полете не минует невредимой его взгляда — как бы далеко она ни была, он пожрет ее огнем своей пасти. Впрочем, василиска побеждает ласка, которую люди запускают в расщелины, где он скрывается. При виде ее он бежит, а она преследует его и убивает. Таким образом, Творец не создал яда, не предусмотрев для него противоядия» (Aberdeen Bestiary, fol. 66r). Коллаж, где сочетаются древний текст и новое изображение (рис. 2), был возможен только в бестиариях.

Рис. 2. Василиск и ласка.

Абердинский бестиарий. Начало XIII века

Французский философ Этьен Жильсон в главе под многообещающим названием «Вйдение мира в XII веке» уделил несколько слов аббату Александру Неккаму, случайно затронувшему тему происхождения василиска (намеренно не указываю, какого из неопределенного множества). У Э. Жильсона для аббата припасена изрядная доля иронии. Для историка средневековой философии учительствующий Александр Неккам — мелкий персонаж. «Согласно общему правилу, — поясняет Жильсон, — авторы трактатов по минералогии, петрографии, ботанике и зоологии при изложении своих предметов не имели иной цели, кроме нравственного и религиозного наставления своих читателей. Во введении к своему трактату «О природе вещей и о похвалах Божественной мудрости» Александр Неккам (1157–1217) предупреждает, что он пишет для того, чтобы обратить умы своих читателей к Создателю всех вещей и побудить их размышлять о Христе, а не об Аристотеле. Результаты этого подхода были губительны. Автора можно извинить за несколько смутные суждения о животных, которых он никогда не видел: «Крокодил — это водяная змея большого размера, опасная для буйволов». Простим ему и описание феникса по Овидию и Клавдиану, но было ли необходимо цитировать Кодекс Юстиниана, рассказывая о такой редкой птице, как петух? Известно, что Александр составил себе о нем странное представление: он утверждал, что в старости петух начинает нестись, и из его яиц, которые высиживают жабы, появляются на свет василиски»{35}.

Э. Жильсон не довел тему до конца, а моя попытка получить нужный фрагмент текста Кодекса оказалась безуспешной. Дело в том, что многотомный Кодекс Юстиниана — свод законов, обнародованный в 529 г. в Византии, переведен на русский язык и издан, за исключением титулов, касающихся магии. Западного исследователя, занятого высокими философскими темами, роднит с советскими юристами пренебрежение к магии. Касательно темы старых петухов и василисков ситуация не столь проста, как это видится Э. Жильсону. Одна из глав трактата Александра Неккама посвящена настоящему василиску, где слово в слово воспроизводится текст римского писателя Солина{36}. Ни о каких петухах там и речи нет. А в другой главе Александр Неккам размышляет о превратностях природы домашних птиц и предается моральным наставлениям. И тут вновь появляется василиск (стоит ли удивляться, ведь их неопределенное множество). В тексте Александра Неккама занимательно все — и риторика, и логика.

«Менее сведущие полагают, что петух является таковым при наличии у него признаков мужского пола. Но в законах Юстиниана сказано, что петух является таковым, если предводительствует курицами. Итак, петух, выделяющийся гребнем, показывает, что проповедник должен быть укреплен шлемом надежды. Борода петуха обозначает зрелость проповеди. То, что его одного достаточно для управления многими курицами, есть напоминание учителю, что и он должен служить на пользу многим. Быстр и проворен петух, пример которого уличает бездеятельность прелата. Кротким кудахтаньем он зовет к трапезе чистым зерном. Так и церковный ректор мягким напоминанием должен обращать внимание подопечных на долженствующее быть услышанным слово ободрения, каковое для верующих является весьма полезным отдохновением души. Как петух бьет себя самого крыльями перед тем, как запеть, так и проповедник должен сам себя побуждать к благим действиям, прежде чем с рвением предаться проповеди. Провозвестник дня приветствует день радостным прославлением, порицая сонливость праздности. Так и проповедник должен предвестить день вечной славы, чтобы подопечные надеждой были подняты к вершинам.

Иногда же, обманутый собственным отражением в зеркале, петух растрачивает силы без пользы. Так и проповедник, пока (о, досада!) чрезмерно восторгается собой, совращается пустой славой, занимаясь многими бесполезными трудами.

И вот, когда петух стареет, он кладет яйцо, которое всякий раз согревает жаба и из которого появляется василиск. Так и тот, кто в старости вскармливает алчность, занят кучей дел (большая забота проявляется об этих делах), и из такого рода занятий, постыдно приобретенных, рождается страдание души, несчастное детище заботы. О, сколько есть таких, кто в старости меняется в худшую сторону, и насколько мало существует богатств, настолько же много тех, кто жаждет денег.

Обычно те, кто занят такими делами, спрашивают, почему петух поет в свой час. Ответить на это можно так: из-за большого жара, [внутренние] жидкости названной птицы закипают и приобретают соленость. Соленость вызывает зуд, зуд порождает возбуждение, от которого происходит наслаждение. Наслаждение побуждает петуха к пению. Природа же ставит определенные пределы для токов жидкостей, поэтому и поет петух в определенные часы.

Спрашивают также, откуда взялся гребень у петуха; ведь у петухов есть гребни, у куриц же их нет. Ответить можно так: причина в том, что мозг у петухов влажный. И снова же, в их мозгу некоторые кости в верхней части соединены непрочно. Тяжелые испарения, рождающиеся из влажности, выходят через поры, но поскольку они тяжелы, то пока они заперты в верхней части, возникает гребень. Напротив, нелегко объяснить, откуда происходит красный подзобок, который в просторечье называют бородой» (De naturis rerum. LXXV; пер. с лат. А. В. Банникова).

Исторически мыслящий исследователь должен объяснить, почему Александр Неккам не соотносит двух разных василисков: сверхъядовитую змею из каких-то неведомых пустынь с диковинным порождением петушиного яйца, высиженного жабой. Мы уже знаем происхождение последнего сюжета. В алхимическом рецепте мастера Теофила старые петухи спариваются и кладут яйца, которые согревает жаба. Из яиц вылупляются василиски — петушки со змеиными хвостами. Собственно, эти сведения и повторяет аббат. Получается, что символический язык алхимиков был настолько неведом большинству образованных людей XII века, что условное описание они приняли за достоверный факт. Может быть, все проще: проповедники не интересовались высоким искусством алхимии.

Здесь есть любопытный экологический аспект, которым пренебрегли и ученый