Смутное время - Николай Иванович Костомаров

своим, и везде называл его царевичем Димитрием Углицким. В Вишневце Гришка летовал и зимовал, и после Великого дня проводил его Адам до короля Сигизмунда и сказал королю, что он царевич Димитрий. Король его звал к руке, а Гришка сказал королю так: “Слыхал ли ты про великого князя московского Ивана Васильевича, всея Руси самодержца, что был и грозен, и славен во многих ордах? Я сын его присный Димитрий Иванович. Как судом Божиим не стало отца нашего на Российском государстве и остался царем брат мой Федор, меня изменники послали в Углич и присылали много раз воров испортить или убить меня, но Бог не восхотел исполнить злокозненного их замысла и избавил меня невидимою силою, и много лет сохранял меня в судьбах своих. Теперь же я пришел в мужество и помышляю с Божьею помощью идти на престол прародителей моих. Можно тебе разуметь, милостивый король, если твой холоп тебя или брата твоего, или сына у тебя потеряет, каково тебе в те поры будет? Разумей посему, каково мне теперь”. Тогда перед королем признали его князем Димитрием Ивановичем Углицким пять братьев Хрипуновых, Петрушка, человек Истомы Михнева, Ивашко Шварь, Ивашко вожь да мужики посадские киевляне.

Гришка и Адам Вишневецкий отправились от короля в Самбор, а я королю про этого Гришку извещал, что он не царевич Димитрий, а чернец, зовут его Гришкою, а по прозвищу он Отрепьев, и ходил он со мною вместе. Король и радные паны не верили мне и послали меня к Гришке в Самбор и к воеводе сандомирскому, к пану Юрию Мнишеку, и написали обо мне лист. Как меня привезли в Самбор, Гришка велел с меня снять иноческое платье и бить, и мучить. Тогда говорил расстрига Гришка про меня и про сына боярского Якова Пыхачова, будто мы подосланы от царя Бориса, чтоб убить его. Якова Пыхачова велел Гришка казнить смертью, а меня велел после битья и мук заковать в кандалы и бросить в тюрьму. 15 августа Гришка пошел войною к Москве, а меня велел держать в Самборе в тюрьме, и держали меня пять месяцев, пока пани Мнишекова и дочь Марина не выпустили на свободу. После того я был в Киевском монастыре, а 14 сентября 114 года (1605) вышел я в Смоленск; там смоленские бояре повелели мне жить в Аврамиевом монастыре»[498].

Эта челобитная была распространена в свое время, вошла во множество снимков последующих редакций хронографов и служила для истории важнейшим доказательством, что царствовавший в Москве под именем Димитрия был чернец Гришка Отрепьев. Но, всмотревшись в нее пристально, легко видеть, какой это мутный и недостоверный источник. Здесь открываются несообразности:

1) Варлаам говорит, что он убежал с Гришкою в 7110 году, в Великий пост (1602), а по известиям, сообщенным поляками, видно, что тот, кто назвал себя Димитрием, был в Киеве уже в 709 (т. е. с сентября 1600 по сентябрь 1601 года).

2) Варлаам рассказывает, что, проживши в Печерском монастыре три недели, Гришка задумал идти ко князю Острожскому. Варлаам извещал на него архимандриту, чтоб тот удержал его, ибо, если он пойдет, то скинет с себя иноческое платье, а потом сам Варлаам пошел с Гришкою в Острог. Странно допустить, чтоб Гришка отправился вместе с человеком, который на него доносил и наблюдал за ним. Невозможно допустить такую неосторожность в отъявленном плуте.

3) Варлаам рассказывает, что Острожский отослал его с товарищем Мисаилом Повадиным в Дерманский монастырь, а Гришка ушел в Гощу и потом, весною 1603 года, пропал без вести, а вслед за тем очутился в Брагине во дворе Адама Вишневецкого. Но из слов самого Варлаама видно, что он сам, уехавши в Дерманский монастырь, не видал более Гришки, следовательно, если даже не сочинял своих известий, то писал по слухам и соображениям. Варлаам сам себе противоречит, говорит, что Гришка из Гощи без вести пропал, а потом – что он очутился у Вишневецкого, где и назвался Димитрием. Но если Гришка без вести пропал, то почему Варлаам узнал, что тот, кто во дворе Адама Вишневецкого назвался Димитрием, был знакомый ему Гришка? Он не говорит, чтоб видел его лично тогда, как он назвался Димитрием; следовательно, слыша, что кто-то назвался у Вишневецкого Димитрием, он мог только предположить, что это должен быть Гришка.

4) Мнишек, хорошо знавший дело, на допросе, учиненном ему в Москве, объявил, что Адам Вишневецкий передал претендента брату Константину и претендент жил в Жаложицах, а не в Вишневце, как показывает Варлаам, потом приехал в Самбор, и оттуда Мнишек с Константином Вишневецким повезли его в Краков к королю, а Варлаам говорит, будто Адам Вишневецкий возил его в Краков. Нет повода думать, чтобы Мнишек в этом месте своего показания сказал неправду, потому что не было на то никакой причины. Следовательно, Варлаам не знал близко обстоятельств дела, о котором говорит.

5) Варлаам приводит речь, которую Гришка говорил Сигизмунду III. Но каким образом мог Варлаам слышать эту речь? Это приведение речи в таком подробном виде побуждает подозревать справедливость всей челобитной. Притом называвший себя Димитрием никак не мог начинать своей речи так: «Слыхал ли ты, король, про царя Ивана Васильевича?» Это было бы со стороны претендента чересчур наивно.

6) Варлаам говорит, что он извещал короля о том, что называющий себя Димитрием есть Гришка Отрепьев. Но где, чрез кого, каким образом – об этом он не говорит; а из его же челобитной видно, что он сам оставался в Дерманском монастыре. Отчего здесь такая недомолвка, когда Варлаам сообщает очень подробно о свидании своем с Гришкою в Москве и о странствовании с ним вплоть до разлуки, случившейся тогда, когда Гришка уехал в Гощу? Почему же он не говорит, как узнал про самозванство Гришки, как выехал из Дерманского монастыря, как дошел до короля? Такое умолчание важнейших обстоятельств, такая несоответственность в способе изложения челобитной сильно вредят ее достоверности.

7) Варлаам говорит, что признали Гришку за Димитрия братья Хрипуновы; но о дозволении братьям Хрипуновым возвратиться в отечество просил Сигизмунд Димитрия, уже царствовавшего в Москве. Если бы Хрипуновы были в числе первых, признавших названого Димитрия еще в Кракове, то не предстояло бы необходимости просить за них. Эту несообразность заметил еще Карамзин.

8) Варлаам говорит, что Гришка сына боярского Якова Пыхачова велел казнить, а его, Варлаама, заключить в тюрьму, но оставляет неизвестным, видал ли он тогда в лицо того, кто назван Димитрием. Здесь несообразность и невозможность: конечно, прежде всего Гришка, имея власть над обоими, казнил бы Варлаама, как человека,