Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Между программой «Нашей зари» (широкая аграрная реформа, рабочее законодательство, борьба за власть с крепостниками) и программой Гучкова (уступка руководящей роли в контрреволюционном блоке аграриям из Национального Союза, завоевание Финляндии, отступление перед натиском бюрократии) выбор сделан в совершенно недвусмысленной форме.

Поведение октябристов во время обсуждения бюджета, закончившаяся крахом попытка октябристов удержать за собой руководящую роль в Думе, отправив на председательское место, иначе говоря, в царские передние, своего лидера, санкционирование нарушения основных законов, роль, сыгранная октябристами при проведении «польского» и «финляндского» законопроектов, свирепо-алчное отношение к рабочему законодательству – все это свидетельствует лишь об одном: что для организованной торгово-промышленной буржуазии не существует выбора между политикой поддержки столыпинского правительства и политикой борьбы с крепостничеством. Торгово-промышленная буржуазия ради того, чтобы охранитъ здание 3 июня от демократии, готова принять в нем роль лакеев Столыпина и Национального Союза, – вот этот ответ, который она дала на увещания Ф. Дана. «Новое время», которому во время этой бурной сессии неоднократно пришлось выступать с ультиматумами по отношению к октябристам, могло смело сказать, подводя итоги сессии, что «октябристы экзамен выдержали». И с другой стороны – кадеты, открыто выступившие в третью сессию с лозунгом «систематической поддержки» октябризма, должны были закончить сессию меланхолическим признанием, что кадетская «невинность» была соблюдена – поскольку, конечно, она еще соблюдена – лишь потому, что ей не удалось соблазнить октябризма, «охваченного горячей страстью к правым» (см. «Отчет думской фракции к.-д. за третью сессию»).

Конечно, переход октябризма от роли руководящей партии к положению партии, ежедневно держащей экзамен на «государственность», крах империалистических замыслов, черная действительность лакейской роли при аграриях, крушение сладкой мечты Маклаковых, Струве и Изгоевых о том, что октябризм-то поставит контрреволюцию на буржуазные рельсы, – все это не могло не сказаться и кризисом в рядах самой октябристской партии и взрывом отчаяния в рядах кадетов и прогрессистов. Однако характернее того, что от октябристов по ряду вопросов отделилось несколько человек, не пожелавших пачкаться ролью лакеев разбойничьих и воровских шаек, устремившихся на Финляндию или опасающихся, что придет и их час испытать на себе «пробуждение русского национального чувства», характернее этого то, что при первом же выступлении группа отколовшихся Хомякова и Годнева оказалась совершенно бессильной противопоставить октябризму сегодняшнего дня что-либо иное, чем октябризм вчерашнего и позавчерашнего дня.

С другой стороны, для кадетизма, столь деятельно во всех областях поддерживавшего октябризм, крушение его надежд на октябристские пути, обозначает не усиление его демократических элементов, не победу «непримиримой» тактики, не повышение оппозиционной энергии, а скорее полную беспомощность и полное отсутствие почвы, маразм отчаяния и бездорожья.

Контрреволюционный либерализм, поставивший своим заветом не выходить за пределы закона 3 июня, не искать вне столыпинской легальности орудий борьбы, отрезал себя от демократии настолько решительно, что ему остается лишь качаться между «примирением с государственностью» и «отзовизмом» отчаяния[210]. И его реакция на новые шаги контрреволюции, его метания перед лицом жестокой действительности, метания от буффонад г. Струве к «отзовизму» г. Изгоева, от призывающей «правое министерство» «Речи» к широким перспективам империалистической политики г. Милюкова – все это свидетельствует лишь об одном: о том, что для буржуазного либерализма и кадетского типа приемлемы все пути, кроме пути апелляции к народу, всякая тактика, кроме тактики систематического отстаивания интересов демократии, всякие «расчеты», кроме расчета на организацию народных сил. Ведь «чудеса» массового движения, по компетентному разъяснению кадетской конференции, «не в нашей власти и не могут входить в расчеты большой, открыто действующей политической партии, рассчитывающей на легальную организованную деятельность»… в границах, устанавливаемых следующими друг за другом государственными переворотами г. Столыпина…

Не может быть сомнения в том, что переход руководящей роли в системе 3 июня в руки аграриев-националистов, крах октябризма, крушение кадетских мечтаний о Столыпине, мирно вводящем Россию в рай буржуазного и конституционного процветания, отражают лишь общую неустойчивость положения и в свою очередь ослабляют всю систему и весь контрреволюционный блок в целом. Националистической контрреволюции суждено окончательно оголить то, что хотела бы прикрыть контрреволюция империалистическая, вскрыть противоречие между политической системой и потребностями страны в гораздо более резкой форме, концентрировать вокруг себя недовольство в размерах гораздо более широких, чем это могла бы сделать какая-либо другая форма контрреволюции. Эта фаза контрреволюции передает, наконец, ее судьбы в руки тех ее элементов, для которых нет других методов разрешения общественных вопросов, кроме их обострения. Теория и практика государственных переворотов сверху не может не найти себе предела в попытках низов использовать в своих интересах «катастрофическую» теорию общественного развития. Противоречия обостряются, положение становится революционнее…

* * *

Внутренняя борьба контрреволюционных сил, победа – под националистическим флагом – аграрно-бюрократических элементов над промышленно-буржуазными, расстройство рядов последних, обострение противоречий, рост недовольства – вот та обстановка, в которой приходится работать нашей думской фракции. Политическое положение навязывало ей роль единственного выразителя демократических стремлений той народной массы, что 3 июня оставлена за пределами российской государственности. Уметь сочетать эту важную задачу с требованиями классовой политики пролетариата, показать всей стране, что пролетарская борьба есть и остается единственной формой наиболее решительной борьбы против контрреволюции, душащей всю страну, отстаивая каждое завоевание пролетариата, как опору его дальнейшего развития, показать, что в этой форме отстаиваются и интересы всей демократии, поднять последнюю до понимания классовых основ гражданской войны контрреволюции, на каждом шагу и каждому акту контрреволюции учить противопоставлять не «борьбу за легальность», а поднимать борьбу до уровня революционной борьбы – таковы были задачи, которые должна была разрешить думская фракция.

Сочетать верность социалистическим целям пролетарской борьбы и классовой тактике с отстаиванием интересов демократии – задача сложная, но тем более благодарная и настоятельная, что только на этом пути социал-демократия может удержать за собой ту гегемонию, которая одинаково важна и необходима и для пролетариата и для победоносности демократического движения.

В дальнейшем, по мере обострения положений, ей придется все более и более выполнять эту роль представителя широких демократических масс, достигая этого не принижением своих лозунгов, не затушевыванием своей классовой политики, не бесплодными попытками «согласования» своих действий с действиями оппозиции, не «поддержкой» последней, а, наоборот, резким заявлением непримиримости позиции пролетариата, беспощадным разоблачением классовых основ крепостнических и буржуазных партий непреклонной верностью заветам 1905 г. Только при этих условиях все противоречия современного положения, все трения в контрреволюционном блоке, вся беспомощность либерализма будут учтены в пользу революционного воспитания масс, будут использованы как исходные пункты для непрерывного расширения потока растущего недовольства. И именно этот метод действий, этот характер выступлений, гибко сочетающий нападение на контрреволюцию за нарушение основных законов[211] с заявлением своих республиканских стремлений и