Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

буржуазного недовольства «засильем» правых, проводить для пролетариата тактическую директиву: «поддерживай буржуазию» – значило бы воспринять лозунг зависимости пролетариата от либералов. Нарастание трений между элементами контрреволюции, обострение недовольства в буржуазной среде обозначает наличность объективных условий неудачи и краха столыпинского и всяческого контрреволюционного реформаторства, обозначает, что массам надо разъяснить бессилие буржуазии и неспособность ее самой сделать свое историческое дело. Наша задача – превратить стихийное недовольство масс, крах реформаторства в исходную точку сознательной борьбы масс за революционный путь развития.

Перед задачей самовоспитания пролетариата к самостоятельной роли в предстоящей борьбе повторение голых фраз о противоречивости интересов крепостников и промышленников является, поистине, только благонамеренной либеральной жвачкой.

Крах бессмысленных мечтаний[204]

Жизненным нервом русской либеральной политики была добродетельная и, поистине, мещанская надежда на то, что между диктатурой революции и диктатурой контрреволюции можно найти средний путь.

Его исторической задачей в революционную эпоху было поэтому расчищение – под знаменем «ни революции, ни реакции» – пути для контрреволюции. Его тайной надеждой было то, что успешное подавление восстания пролетариата и крестьянства лишь расчистит место для нормально действующего буржуазного порядка.

Чем более, однако, выясняется социальная природа контрреволюции, тем явственнее отмирает эта надежда, тем безотраднее становится положение русского буржуазного либерализма.

Умирают у всех на глазах «бессмысленные мечтания» русской буржуазии установить свое политическое господство, пользуясь равномерной слабостью революции и реакции, слабостью народа и слабостью старой власти.

Этот момент крушения основных предпосылок буржуазного конституционализма живее всего отражается в сознании тех его элементов, которые, помещаясь между двумя крупнейшими буржуазными партиями, кадетами и октябристами, являются более чувствительными барометрами политической погоды.

Контрреволюция обманула надежды буржуазии – вот что сквозит ныне из-за каждого шага практического ли политика, «вольного» или публициста буржуазии.

Контрреволюция обещала ему спокойствие – и способна лишь породить смуту, обещала развитие производительных сил – и усугубила затяжной кризис, обещала «национальное» могущество и иностранные рынки – принесла заявление о военном бессилии и дипломатическую Цусиму Боснии и Герцеговины.

Нет, буржуа окончательно недоволен российской контрреволюцией.

«Правительство могло многое сделать после неудачи революции; но сделать это вовремя оно не сумело» – в этих словах видного кадетского парламентария разгадка причины недовольства.

Контрреволюция не сумела воспользоваться неудачами революции. Что значит это признание г. Маклакова? На это отвечает политический соратник г. Маклакова кн. Е. Трубецкой: «Ужас нашего положения заключается именно в том, что весь наш внутренний порядок держится исключительно страхом». Именно так. Ужас современного положения России для буржуа заключается в неустойчивости контрреволюции.

Буржуа в борьбе с революцией призывал и поддержал контрреволюцию и теперь, очутившись с нею глаз на глаз, с ужасом убеждается, что вызванный им призрак несет с собой не успокоение, не гарантию от революции, а обострение положения. Послушаем, однако, в чем обвиняет буржуа русскую контрреволюцию. Он задает ей ядовитейшие вопросы: «что предпринимается правительством Столыпина, чтоб заинтересовать многочисленнейший класс общества (пролетариат) в спокойном и мирном развитии государства (читай: подчинении эксплуатации) ? Что предпринято для того, чтобы сделать инородцев сторонниками русского государственного единства (читай: насилия)?»…

После трехлетнего почти господства голого штыка буржуа вдруг узрел, что на одном штыке нельзя построить нормального буржуазного общества. После трех лет лихой штыковой работы буржуа усомнился в том, чтобы эта работа гарантировала бы внутреннее спокойствие и неприкосновенность его рынков. Он так же трепещет перед врагами внутренними, как и перед врагами внешними. «Что будут делать, в случае иностранного нашествия, широкие демократические слои великорусского племени. Сплотятся ли они вокруг правительства или будут основывать читинские, новороссийские и иные республики…

На что может в такую минуту рассчитывать правительство? Помимо инородцев, будет ли оно иметь за себя русских крестьян, рабочих и большинство горожан. Что будут делать товарищи?»

И трясущийся от страха перед крестьянами и рабочими буржуа начинает пророчествовать: «Что достигается в области внутренней политики? Ничего, кроме постепенного подготовления грядущей анархии, той смуты недалекого будущего, по сравнению с которой бледнеет даже Смутное время. Наш государственный механизм – хрупкий сосуд. Никогда мы не были ближе к гибели, чем теперь». У защитников порядка и собственности хорошее чутье[205]. Что же, однако, в русской контрреволюции так напугало русского буржуа, что он стал пугать контрреволюцию крестьянами и рабочими и смутным временем.

Это – старая, как политическая история европейской буржуазии, и вечно новая история. Буржуа, «пассивно сопротивлявшийся», или, точнее, содействовавший подавлению революции, в надеждах воздвигнуть на развалинах демократии свою власть, неожиданно убедился, что это подготовлявшееся им для себя местечко занял черносотенный помещик. Он ждал контрреволюции буржуазной, получил контрреволюцию феодальную, готовил диктатуру буржуазии и чистогана, получил диктатуру помещика и петли.

И считает теперь себя вправе на весь мир кричать о своих обманутых надеждах.

Беда буржуазной реакции, оказавшейся неожиданно в удавочных объятиях помещичьей контрреволюции, способствовала ее прозрению, и ныне буржуазно-реакционные публицисты недурно рисуют современное положение и правильно размышляют о корнях контрреволюции.

Послушаем того же кн. Е. Трубецкого.

«Нынешний абсолютизм носит резко выраженный классовый и притом антидемократический характер. Нынешнее правительство пустило корни в земле, точнее говоря – в землевладении; оно объединилось на общественной реакции и стало ее орудием. Нужно ли  доказывать, что в нынешнем реакционном направлении нашей политики сказывается по преимуществу царство испуганного и озлобленного помещика. Ошибка П.А. Столыпина заключается в явном преувеличении значения помещика. Он не замечает, что его политическая программа ограничивается пределами… скромного помещичьего горизонта… Не ясно ли, что нынешняя система – продукт общественной жизни, отражение современной классовой борьбы».

Удивительные успехи делает в сознании реакционных буржуа, поставленных перед лицом «озлобленного» помещика, «классовая» точка зрения. И надо сказать, что они много яснее понимают положение, чем те доктринеры либерализма, для которых реакция есть злая воля и неспособность к усвоению «основных начал конституционной науки».

Насколько правильнее и жизненнее этих доктринеров описывает действительность тот же публицист. «Правительство во всех отношениях достойное детище русской революции: от нее оно унаследовало дух классовой исключительности и ненависти; оно мерит русскую демократию той же мерой, которой демократия мерила землевладельцев. Прежде били помещиков; теперь, наоборот, берут реванш помещики. В свое время левые бросали бомбы, чтоб их не вешали, теперь правое правительство задалось целью повесить всех тех, кто может бросать бомбы. Противники стоят на общей почве»… В том-то и дело, господа либеральные примирители народа с властью[206].

Реакционный буржуа, которому феодальная реакция не кажется достаточной гарантией от врагов внутренних и внешних, сказал почти все: он побоялся назвать лишь то, на что сам указал пальцем. Гражданская война помещичьей контрреволюции, диктатура военщины – вот что увидел, наконец, буржуа