Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Вот это-то противоречивое положение, когда неизбежная погоня за внешним рынком, необходимо ведя к революционной ситуации, обещает передать роль «движущей силы» в руки революционной демократии, и обессиливает вконец движение русской буржуазии в рассматриваемой нами области.

Она, конечно, не может перестать мечтать о внешних рынках и о борьбе с «кольцом германизма», но у нее заранее отнята всякая способность стать на путь практического осуществления ее мечты. В современной обстановке всякие «героические средства», даже энгельсовские «героические средства торговой политики» для нее опасны и недопустимы.

Этим дан ответ на вопрос о характере противоречия между желаниями русской буржуазии, столь ярко заявленными в ее прессе, и ее практической, политической позицией. Это не то противоречие, которое двигает вперед и заставляет изменить практику. Скорее наоборот, при неспособности – объективной – к изменению своей контрреволюционной позиции этот отрыв мечты от практики лишь сильнее подчеркивает неспособность русской буржуазии решить стоящие перед капиталистическим развитием России задачи. И в той области, которую мы взяли для иллюстрации положения нашей буржуазии, ясно, что она не сможет сделать ни единого шага к осуществлению схем своих идеологов, и, оставляя за собой право ворчать на русскую дипломатию, на дефекты армии, на Германию, она в то же время не посмеет оторваться от ее руководства и не скинет с себя руководительства германофилов из Петергофа. Ибо этот шаг, повторяем, немедленно вырвал бы из ее рук роль дальнейших событий, отдав их во власть тех «народных страстей и ненавистей», о которой уже писала «Русская мысль» в цитированной выше статье-прокламации. Та же обработка общественного мнения под цвет заостренного в сторону «германизма» национал-либерализма, которой с таким упорством предается буржуазная печать и буржуазные политики, может послужить только в пользу царизма, если ему придется все же обнажить оружие. Эта пропаганда, которой столь усиленно пытаются придать национально-оппозиционный характер, прежде всего спекулирует на тот ужас, который охватывает крепостническую реакцию перед лицом международных осложнений с их революционными перспективами, пытаясь на этой почве улучшить для себя условия союза помещичьей и крупнокапиталистической контрреволюции.

Это не исключает, конечно, того, что буржуазия русская всегда будет, так или иначе, порываться к тому или другому решению стоящих на очереди вопросов. Это значит только, что развитие общественных отношений отведет русской буржуазии не роль «движущей силы», завершающей переворот, а все ту же роль Буриданова осла.

И если ей суждено стоять как раз посередине между двумя стогами сена, то можно лишь предположить, что с течением времени она будет настолько же дальше от сегодняшней, столыпинской формулы контрреволюции, насколько далеко отойдет от своего сегодняшнего состояния народное движение.

Во всяком случае, даже то оживление, которое можно было констатировать по поводу вопросов внешней политики, не столько свидетельствует о каком-либо «полевении буржуазии», сколько – как всякое оживление в России при современных условиях – подчеркивает коренное противоречие между задачами революционной демократии и практикой русской буржуазии всех оттенков.

Внешней политике царизма и буржуазии партия пролетариата должна противопоставить широкую пропаганду революции, как единственного действительного исхода из современного положения.

Контрреволюция и буржуазия[201]

На арене 3-й Думы, на городских выборах (недавнее обновление состава городских дум) и особенно на страницах октябристской и правой печати начинает как будто принимать конкретные очертания столкновение правящих сейчас групп. Для русских марксистов в этом столкновении нет ничего нового или тем паче неожиданного. Наличность двух струй в русской контрреволюции не могла остаться тайной для тех, то не склонен был относить поражение первой революции за счет исключительно правительственных репрессий и кому мешал усвоить эту упрощенную точку зрения либералов и террористов марксистский метод анализа общественных отношений. Для политиков-марксистов контрреволюция давала лишь дополнительную характеристику различных общественных групп, как они сложились в революции.

Ни блок крепостников-помещиков и промышленной буржуазии не мог ни в малой степени поколебать нашего взгляда на несомненно буржуазный характер российской революции, ни трения между контрагентами, которые выражаются в том, что промышленная буржуазия как будто пытается оказать сопротивление наступлению «правых», не может изменить нашего представления о контрреволюционной роли этой буржуазии в русской буржуазной революции.

Но вместе с тем в известных слоях социал-демократии, наиболее поддавшейся расслабляющей атмосфере контрреволюции и общественного упадка, конкретный анализ общественных отношений уступает место голой схематизации. На этой почве в нашей среде начинает опять обнаруживать жизнь тот «иллюзионизм», о котором писал К. Каутский в № 8 «Социал-демократа». Схема: буржуазная революция под буржуазным флагом приведена опять в действие и во имя этой схемы трения правых и октябристов под пером социал-демократических иллюзионистов грозят покрыть для них всю сложность современных отношений[202].

Что в основе русской революции лежит противоречие буржуазного общества и крепостничества, что предварительное признание этой истины есть единственный ключ к построению действительно революционной тактики – этой истине ровно столько же лет, сколько русской социал-демократии. И открыть ее в 1909 г. специально по поводу некоторого подобия перегруппировок в некотором подобии парламента отнюдь не значит еще проявить образец политической проницательности и политического реализма.

И действительно, русские социал-демократы могут свободно предоставить «Слову» быть в 1909 г. пророком этой истины. Истина о несовместимости крепостничества и буржуазного хозяйства, аляповато перелицованная в доктрину о призвании русских промышленников к делу строительства новой России, может быть для идеологов национальной промышленности крупным теоретическим завоеванием и может казаться «Слову» совершенно достаточным идейным знаменем, с которым можно пуститься в русское политическое море.

Перевертывание на все лады той же истины в более демократической ее формулировке на страницах левых газет и в политических обзорах ежемесячников типа «Современного мира», с другой стороны, играет для последних роль той тихой, идейной гавани, куда причалила потрепанная революционными бурями мысль демократической и рабочелюбивой интеллигенции. В эпоху пониженной политической активности в этой мысли об автоматическом столкновении буржуазных и крепостнических элементов она нашла желанную сень, под которой спряталось и сознание собственного бессилия и робкая надежда на лучшие времена.

Так в современной обстановке всяческое эксплуатирование истины о неизбежном столкновении октябризма и феодалов стало для одних признаком прогрессирующего политического самосознания, для других средством затенить собственную разочарованность и бессилие собственной мысли возвести в ранг «объективного разума истории» (см. «Голос социал-демократа», № 13, стр. 7).

Революционная социал-демократия не может ограничиться констатированием этого основного противоречия всей русской жизни за последние полвека. Именно потому, что признание этого противоречия является ключом к пониманию всей жизни России начиная с 60-х годов, что это противоречие лежит в основе предреволюционной и революционной эпохи в такой же мере, как и эпохи контрреволюции, – признание