Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

его легко превращается в шаблон. Этот шаблон, примененный более или менее искусно к любой эпохе, всегда оправдывает себя. То же случилось и с «полевением». Первые же признаки его легко были отнесены к указанному противоречию: противоречие, никем не отрицаемое, не только в среде марксистов, но и в среде либералов, было этим «полевением» еще раз легко подтверждено, шаблон сам себя подтвердил… и осталось сделать лишь давно уже заготовленные шаблонные выводы: левеющая буржуазия – признак буржуазной революции, буржуазная революция немыслима без полевевшей и ставшей во главе ее буржуазии. Все благополучно…

Однако есть же что-либо новое в русской контрреволюции и во взаимоотношении ее сил, кроме этого шаблона, вдруг объявленного ради важности «разумом истории». Несомненно.

Нова, прежде всего, та арена, на которой происходит столкновение «барчуков» Марковых и «купцов» Гучковых. Резко выделены затем и те границы, в пределах которых развертывается столкновение. Своеобразны поэтому и те объективные результаты, которые могут вытечь из этого столкновения.

Послереволюционная атмосфера, отличительным признаком которой даже на поверхностный взгляд является неизбежное физическое истребление революционного человеческого материала, по существу, изменила процесс приспособления крепостнического и полицейского государства к современной форме хозяйственного развития общества. Быстрое приспособление после революции стало задачей дня, оформилось в резко очерченную и сознательно поставленную задачу, бросило старую власть на поиски за той общественной силой, которая именно как таковая, как класс или группа, помогла бы самодержавию справиться с этой задачей. Самодержавие нашло себе подобную опору во встречном течении из определенных слоев эксплуататорских классов. Переменились в непосредственной связи с пережитой революцией механизм приспособления, его методы и его размеры. Каждый шаг на пути к буржуазной монархии стал шагом контрреволюционным, рассчитанным на преодоление революции в ее корнях, и результатом и условием каждого такого шага становится, как отмечено, непосредственное физическое истребление населения.

При таком положении нельзя ограничиться повторением, что крепостническое государство роет себе могилу, само насаждая своих могильщиков – буржуазные отношения. До сих пор оно ничего не насадило, кроме злобы и ненависти. Этот результат попыток по-казацки лихо проделать процесс уравновешения «политики» и «экономики» констатируют все не чисто казацкие, все «деловые», «хозяйственные», участники похода. И максимум политического разумения этих элементов, максимум опыта, вынесенного ими из совместного похода, выражается в допускаемом ими утверждении, что казацкие методы, пожалуй, не способны привести к желательному решению вопросов. Было бы слишком смело сказать, что среди октябристских элементов политический опыт дошел уже до подобной высоты. Но нет никакого сомнения, что в основе того процесса, который переживает теперь октябризм, лежит его выросшее недоверие в благополучный исход «реформаторских» потуг нынешней власти. В октябристской и мирнообновленческой печати, в органах наших промышленных организаций изо дня в день повторяются жалобы на то, что реформа не выходит.

И действительно, самодержавие сделало со своей стороны все возможное, чтобы ясно продемонстрировать своему «хозяйственному» союзнику свою полную неспособность к созданию «нормальных» для буржуа условий эксплуатирования рабочих масс.

И вот октябристский орган выступает с жалобами на то, что закон 9 ноября способен лишь еще более сузить внутренний рынок. Гучков торжественно складывает всю вину за внешний «позор» на правительство, а октябристская фракция в целом объявляет борьбу не на жизнь, а на смерть «правым».

Так в рамках контрреволюционной системы развертывается соревнование двух политических групп за главенство.

Та острота, которую сейчас приобретает соревнование правых и левых и которая в целом ряде думских инцидентов, а особенно на страницах газет дошла до видимости прямого разрыва, та напряженность этой борьбы, которая громче всего заявляет о себе в октябристско-кадетских пророчествах об «урагане» в случае победы правых, показывает, до какой степени вырос в глазах этих групп вопрос о методах контрреволюции. И эта острота, и эта напряженность, и эти ссылки на возможный «ураган» народной бури ясно указуют, что с этим вопросом об успешности реформы сверху уже связался и объективно и в сознании действующих групп вопрос об их жизни и смерти. А это лишь знаменует, что сам успех поставлен жизнью под большой знак вопроса. И в этом-то факте – подкладка взаимного ожесточения и метания. В такой момент, когда первые результаты контрреволюционной «реформы» вызывают разочарование и недовольство в капиталистической среде, думские столкновения правых и левых легко могут явиться косвенным отражением общего неустойчивого положения контрреволюции. И легко можно видеть, что темп внутренней борьбы в контрреволюции отражает степень этой неустойчивости.

И этим именно состоянием шансов контрреволюции объясняется, почему пресловутое «полевение» руководящих кругов буржуазии почти целиком укладывается в борьбу за Столыпина, т. е. именно за одну из форм контрреволюционного настроения обновленной России. Необходима была вся та сила страха и ненависти к революции, которая внушена буржуазии 1905 – 1906 гг., чтобы всю свою борьбу за главенство связать со Столыпиным. Формула «Слова», которое заявило, что отставка Столыпина знаменовала бы полное крушение пути реформы сверху и этим выдвинула бы «народный ураган», как единственный оставшийся способ разрешения всех вопросов, – эта формула говорит именно о том, что буржуазия, стоящая перед народным ураганом, охотно отдается в плен правым, требует только, чтобы этот плен был прикрыт некоторым флером столыпинского «конституционализма».

Противоречивость положения, когда смутное недовольство результатами столыпинских реформ не может избавить октябристов от отстаивания той же линии Столыпина, отражает лишь тот объективный факт, что контрреволюционная буржуазия неизбежно становится рабом крепостнической и полицейско-самодержавной контрреволюции. И эта формула «либо Столыпин, либо революция» – формула, которая охватывает все содержание политической жизни последних недель, – для буржуазии обозначает отнюдь не левение, а сознательную попытку примирения со своим порабощенным крепостникам положением, ибо и для октябризма ясно, что Столыпин неизбежно, а не случайно связан правыми и раб правых. Это последнее настолько не тайна для октябристов, что сохранение Столыпина для них есть продолжение и закрепление того постоянного торга и соглашательства с правыми, которое составляет основу контрреволюционного блока. Несмотря на всю внешность разрыва, на всю фразеологию, сохранение этого блока есть очередная задача октябризма, и все «полевение» выражает лишь ту оборонительную позицию, которую заняли октябристы, как только правые попытались перейти в наступление против основ этого блока. Нет ничего более естественного, как то, что на удочку либеральной фразеологии октябризма моментально попался милюковский либерализм, уже успевший подсчитать количество голосов октябристско-кадетского центра; всего естественнее, что «Слово» сугубо подчеркивало возможность примирения «враждующих братьев» кадетизма и октябризма, но нет ничего более обязательного для социал-демократии, как реалистический учет того обстоятельства, что защита основ контрреволюционного блока есть действительная позиция «левеющей» буржуазии.

История контрреволюции так же, как история революции, ясно показала, что для русской буржуазии не мыслим другой путь к ее обетованному царству буржуазной монархии,