Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

В тисках противоречий[199]

Русская пресса наполнена разговорами о «полевении» буржуазии, о недовольстве промышленности, о капитале, пошедшем на выучку к либеральной науке. Характернее всего в этих толках то, что при наличности громадной, сравнительно, литературы, созданной в несколько недель вопросом о «левении» буржуазии, приходится констатировать почти полное отсутствие каких бы то ни было фактов в области политического движения нашей буржуазии. И это противоречие невольно вызывает мысль о том, что вся эта газетная и журнальная литература и политика скорее выражает желание узреть, наконец, левеющую буржуазию, чем отражает какие-либо объективные изменения в ее политической линии.

Максимум, что можно сейчас констатировать, это тот факт, что, видимо, наступает похмелье, которым нашему капиталу придется расплачиваться за недавние розовые иллюзии быстрого «возрождения» России на костях задавленной революции. Еще очень недавно это «возрождение» казалось почти равным подавлению революции. Двухгодичной практики оказалось достаточно, чтобы убедиться, что у «возрождения» имеется другая сторона, и перед этой-то стороной – перед объективными задачами исторического развития России – русская буржуазия третьедумского периода оказалась в трагикомической позе того  мудреца и смельчака, что умер с голоду между двумя стогами сена. Этому Буриданову ослу уподобляется наша буржуазия и тем, что ее позиция заставляет ее мечтать о тех заманчивых и обольстительных перспективах, которые открылись бы и ей при решимости на тот или другой шаг.

Ибо именно с этого момента, когда – за исчерпанием задач подавления – открылись задачи «возрождения», датируют усиленные разговоры о поднятии производительных сил, о внешней политике, о Великой России, о национальном могуществе… Мечты, которые расцветают тем ярче, чем слабее способность к их реализации.

Широкий расцвет буржуазной, империалистической и националистической мечты у идеологов русского капитала – вот то второе, что можно и должно констатировать в области пресловутого «полевения». Трусливое топтание на месте в области практики и широкая мечта о внешнем рынке, мечта, переливающаяся всеми огнями буржуазной мощи и державности, у идеологов – вот сегодняшняя стадия «полевения». Тут несомненное противоречие, но то ли это противоречие, которое способно в своем развитии двинуть вперед нашу промышленную буржуазию, оторвать ее от контрреволюции, от союза со Столыпиным и передвинуть на новые рельсы, к роли движущей силы общественного преобразования? Не только бывший министр г. Федоров, бывший демократ г. Струве, бывший трудовик г. Жилкин строят именно на этом свои надежды на умеренный прогресс для капиталистической России. Даже часть нашей партии держится этого ошибочного мнения, которое выразил недавно с особенной рельефностью один товарищ, сказавший, что буржуазный переворот не может завершиться, пока буржуазия не сделается его «движущей силой».

Чтобы не выходить за пределы событий последних дней, мы для решения поставленного выше вопроса о характере противоречия между буржуазной мечтой и политической практикой буржуазии возьмем только последний материал.

В эти дни проблемы внешней политики, а в связи с ними вопросы «национальной мощи» созидаемого Столыпиным здания «обновленной» России и великорусского национализма явились той скалой, на которой отмеривалась высота политического разумения различных командующих групп.

Вопросы внешней политики таковы, что в известные моменты для буржуазии они являются поистине вопросами жизни и смерти. Русская крупная промышленность, при усиленном сотрудничестве царского фиска, уже успела разрушить свой внутренний рынок. Эпоха контрреволюции чисто внешними методами успела довести этот естественный в стране только развивающегося капитализма процесс разрушения рынка до крайнего предела. Целый ряд данных говорит за то, что этот предел граничит уже с тем «безвыходным положением», о котором Энгельс писал, что оно «находит себе, однако, исход у стран более или менее способных к соперничеству с другими на открытом мировом рынке в героических средствах торговой политики, т. е. в насильственном открытии себе новых рынков». Большинство внешних рынков, однако, уже разобрано и закреплено, а еще незакрепленные представляют собою объекты и арену самой ожесточенной свалки интересов крупнейших капиталистических государств. В эту свалку втягивается Россия, и втягивается тем неизбежнее и тем острее, чем смелее становится власть контрреволюции и чем дальше оттягивается в ней коренная революция земельных и политических отношений. То, что у торжествующей контрреволюции в России с первых же ее шагов оказались полные руки международных осложнений, поэтому как нельзя более естественно. Так же естественно, что состояние и боевая готовность армии является, по существу, центром внимания и наиболее больным местом руководящих буржуазных кругов – от Струве, закончившего свой манифест о «Великой России» призывами к «абсолютно сильной» армии, и до Гучкова, в своем качестве представителя интересов «хлопчатобумажного патриотизма», нашедшего силу для критики современного состояния императорского воинства.

Все то, что развернулось в международных отношениях за период, отделяющий эти два выступления, способно было только обострить вопрос и поставить его на конкретную почву. Наступательная политика Германии и Австро-Венгрии в области ближневосточных рынков выяснила, кто является реальным соперником, и газетная война с Германией, которой еще шестнадцать месяцев тому назад не осмелился назвать г. Струве, стала формой самопознания русской буржуазии. Из этого противопоставления себя Германии вытекло не только новейшее славянофильство, апология национализма и «державности», и «гуманный» шовинизм русского либерализма, но рядом с неожиданной смелостью критиковать дефекты армии в нем же нашла себе почву широко ведущаяся пропаганда «забвения прошлых недоразумений между народом и властью», пропаганда единения «нации» и правительства. Во всей легальной прессе эти лозунги кочуют со страниц «Нового времени» на страницы «Речи» и из «Московского еженедельника» переходят в «Нашу газету», подготовляя для царского правительства в широких кругах общества опорные пункты в случае какой-либо международной авантюры. В феврале «Русская мысль», в статье своего редактора, заявляла уже откровенно, что России не удастся сохранить нейтральную и независимую позицию перед лицом осложнений, грозящих международному положению в результате соперничества на мировом рынке Англии и Германии. «При современном напряженном политическом положении, – писала «Русская мысль», – Россия должна выбирать». «В сущности, выбор уже сделан. Ввести Россию в фарватер германской политики уже невозможно, и это противоречило бы жизненным интересам России» – таков был вывод статьи буржуазного журнала, призванной осветить с широкой точки зрения «жизненных интересов» России международное ее положение.

Но уже в марте тот же автор делал практические выводы из своих общих положений, говоря на страницах «Московского еженедельника»: «В настоящее время положение таково: наших антагонистов, Австрию и Германию, никакой уступчивостью не своротишь с пути (NB пути запирания рынков для русского капитала на Ближнем Востоке). Единственное, что может положить предел их домогательствам, – это, наоборот, твердость и уверенность в своей правоте».

А так как в международных отношениях и «твердость», и «правота» требуют доказательств, то