Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

и вся роль русского правительства в балканском вопросе, знаменует только то, что почва российской революции совсем неблагоприятна для либеральных мечтателей о революции, ликвидированной по-бисмарковски.

На этой-то почве, при все более выясняющейся неспособности самодержавия разрешить задачи капиталистического развития России, создается в рядах буржуазной оппозиции формула ее отношения к скандалящим на каждом шагу созидателям «Великой России».

Русская буржуазия по необходимости учитывает весь тот вред, который приносят ей эти один за другим выдвигающиеся «скандалы». Поскольку попытки самодержавия приспособиться к задачам буржуазного развития оканчиваются фиаско, они неизбежно содействуют накоплению элементов нового революционного кризиса. И перед этой угрозой, угрозой революции, буржуазия неизбежно влечется на путь предъявления к наличному правительству требований более активной, более обдуманной, более устойчивой контрреволюционной политики. «Правительство делает хорошее дело, но делает его неумело и с риском вызвать на сцену новую революцию» – так можно сформулировать общее настроение после речей Извольского и вышеупомянутой речи Столыпина. Таков общий тон и итоговых статей всех почти легальных газет за 1908 г.

«Хорошее дело» – это ликвидация революции и решение выдвинутых ею задач сверху «парламентскими» договорами и «парламентской борьбой», между людьми, отгородившимися от народа стенами Таврического дворца и министерских кабинетов. «Хорошее дело» – это, с одной стороны, успех idee-maitresse (главной идеи) г. Столыпина, столь неоднократно воспетой к.-д. и в речах, и в печати, с другой стороны, т. н. усиление влияния на Ближнем Востоке, над чем больше всего опять-таки потрудились к.-д., озабоченные введением бассейна Черного моря в сферу влияния московских и донецких капиталистов и заводчиков.

«Неумелость» же правительства вести и довести до благополучного конца это хорошее контрреволюционное дело – это отражение в либеральных головах объективной невозможности для русской контрреволюции выполнить буржуазные задачи.

Стоит перебрать те упреки, которые буржуазная контрреволюция посылала контрреволюции бюрократической за последнее время, чтобы убедиться, что единственная идея, которой жила оппозиция, – это идея о том, что те методы осуществления общих задач, которые практикует Столыпин, способны вновь вызвать «безумные дни 1905 г.».

Оппозиция Милюкова – это те же домашние сцены, как в праздничные увеселения Гучкова, переодевающегося в оппозиционера на время закрытия Думы.

Мы уже видели, как в форме «неумелости» и «робости тона» данного министра явилась перед глазами контрреволюционной буржуазии неспособность правительства представить интересы русского капитала на Ближнем Востоке. Точно так же громадной важности социальный факт – неспособность и даже больше: неуверенность в возможности разрешить по-столыпински аграрный вопрос рисуется либеральным друзьям Столыпина в виде неудачной редакции тех или других статей закона.

В своей последней речи по аграрному вопросу, произнесенной перед практиками сего дела 10 января 1909 г., Столыпин, заручившись уже думским одобрением своей линии в этом вопросе, должен был коснуться самого острого вопроса: практического осуществления закона, и тут сразу наткнулся на кардинальнейший пункт всей своей политики. К чему приведет на деле закон 9 ноября? К увеличению ли средневековой запутанности земельных отношений в деревне (чересполосица и т. д.) и на этой почве к неизбежному повторению и усилению революционно-демократического крестьянского движения типа 1905 —1906 гг., или же, несмотря на все, к созданию чисто буржуазного кулацкого землевладения и «слоя государственно-сознательных земледельцев»? Г-н Столыпин должен был признать, что то, что до сих пор сделал указ 9 ноября[194], – только «видимый успех», и особенно подчеркнуть, что действительный успех закона в столыпинских целях будет зависеть именно от того, как решится на месте борьба между полукрепостнической чересполосицей и чисто буржуазным отрубом. Здесь именно должна произойти последняя битва Столыпина и его земского начальника против крестьянской бедноты.

Какова же позиция наших либералов в этой битве? Они там, где Столыпин, и они предлагают ему свой опыт и своих юристов для того, чтобы победа в этой битве осталась именно на его стороне. Допускаемая здесь критика ограничивается спором, как удобнее и скорее может Столыпин добиться своей победы.

Оппозиция считает, что ее задача заботиться о правильном оформлении верной идеи в удачный и жизненный закон. От идеи до реальных форм закона и его удачного применения, развивают они мысль г. Столыпина, – дистанция огромного размера. И сюда-то, в эту сторону, т. е. в сторону критики тех статей указа и думского законопроекта, которыми укрепляемая собственность сводится к одному месту, и должны быть направлены теперь все удары оппозиции в Гос. Думе, если т о л ь к о оппозиция решит стать на реальную почву, а не останется в области политики и теоретизирования («Слово», № 121). Политика, ее направление – дело Столыпина, оппозиция должна лишь заботиться о ее «удачном применении», о редакции статей, дабы обезопасить себя от неудачного и опасного применения «хорошей идеи» «неумелыми» чиновниками.

При этом разделении труда, установившемся в русской политической жизни, когда Столыпин пытается разрешать задачи капиталистического развития России, а либерализм охраняет  его от опытов неудачных и могущих привести к последствиям прямо противоположным – к обострению революционных возможностей, – политическая работа оппозиции сводится ни к чему иному, как к укатыванию дорожек для приспособляющейся монархии.

Вся ограниченность буржуазии, ставшей контрреволюционной, выражается в этой попытке найти для столыпинских целей не столыпинские методы их осуществления. Что столыпинские методы опасны, содействуя нарастанию элементов политического кризиса, – это ясно по временам даже для октябристов. Что рейнботовщина и пр. связаны с методами управления Столыпина, ясно даже для «Московского еженедельника». Но что столыпинские цели недостижимы вне столыпинской практики, – это мешает понять «оппозиции» ее классовое положение. Она гонится в объятия Столыпина стремлением разрешить задачи, поставленные революцией, вне методов массовой и решительной борьбы; и тащиться в хвосте Столыпина – ее судьба независимо от того, что идет она за ним упираясь и пытаясь придержать его за фалды.

Именно в один из таких моментов у консервативного публициста вырвалась фраза, правильно характеризующая современное положение: «В России установилась временная диктатура чиновника, заслоняемого Думой от протестующего народа». Эта диктатура – неизбежный результат удачи установить диктатуру революции, и вне этой дилеммы нет выхода, сколько бы ни искала его буржуазная ограниченность, разочарованная Извольским и напуганная смелыми экспериментами Столыпина.

От этой дилеммы либеральный публицист готов бежать куда угодно, и две попытки спрятаться от колючих противоречий послереволюционного периода, принесенные последним месяцем, заслуживают быть отмеченными здесь. Одна попытка принадлежит барской фантазии мирнообновленца, другая – постоянному сотруднику газет «левее кадетов», бывшему марксисту, ныне сотруднику г-жи Кусковой и «Слова».

Напуганный практикой столыпинской контрреволюции, трясущейся при мысли о том, что «реакция неизбежно воскрешает революцию», контрреволюционный мирнообновленец зовет всех, «кто не хочет возвращения пережитой нами смуты», объединиться на почве «народно-русского самосознания», «во имя охранительных задач», во имя того, между прочим, чтоб создать и охранять