Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

об этом шла речь в «Совете по делам местного хозяйства», открывая который г. Столыпин призывал реорганизовать местную администрацию применительно к «выросшему значению личности крестьянина», т. е. применительно к задаче ограбления деревни приобретшим «государственное значение» кулаком.

«Само собой понятно, – говорил г. Столыпин в «Совете», – что новое в государственной жизни явление (нарождение устойчивого слоя государственно-сознательных земледельцев) требует новых форм, вследствие чего и понадобилось изменить облик волости и создать новые формы для жизни поселка». А в непосредственной связи с этим «и административный строй должен получить большую крепость и определенность, и не может оставаться на уровне потребностей чуть не начала прошлого столетия». Современные же «потребности» явно для всего контрреволюционного блока складываются из двух сторон той же монеты. Надо помочь «сильному» обогатиться и ограбить деревню, задачу, которую он без прямой помощи всех сил полицейско-дворянского государства не одолел бы так скоро, как этого требуют обстоятельства. Надо укрепить и усилить власть. Тут уж Столыпин опирается на прямой опыт своей борьбы с революцией. «Отсутствие главы уезда, расстройство уезда особенно сказалось в революционный период, – опять напоминал г. Столыпин «Совету», – когда у администрации не оказалось на местах ответственных руководителей».

Что смысл административной «реформы» заключается в борьбе с революцией, это явно показал сам автор ее, указав, что прямо взять в начальники уезда уездного предводителя дворянства правительство не может, ибо неудобно подчинить выборному лицу уездную полицию, «а без этого реформа теряет все свое значение», – добавил г. Столыпин.

Обогащайся, дави слабых, взывает г. Столыпин к кулаку, этим ты спасаешь и монархию, и помещика, и, так как это дело государственное, государство даст тебе в помощь на борьбу с деревней палачей из чиновников и руководителей «воинской силы» из предводителей дворянства.

И вот в погоне за этим крепким устоем монархия «милостью божьей» поступает на службу к грабителю, на грабителя деревенского «мира» ставит свою ставку.

Послереволюционная монархия – монархия контрреволюционная и приспособляющаяся к буржуазному развитию – вынуждена кинуться в бонапартистскую азартную игру.

В этой игре гибель ее неизбежна, но она будет тем быстрее, тем решительнее, чем планомернее и сосредоточеннее будет вести социал-демократия свою работу организации пролетариата и просвещения широких масс народа насчет действительного значения переживаемого момента.

Собакевичи и Маниловы контрреволюции[193]

Не останавливаясь ни перед чем в своей борьбе с революцией, ее традициями и ее духом, практикуя методы прямого физического истребления своих врагов и сделав петлю палача неизбежным условием своего существования, правительство в союзе с большинством 3-й Думы по-своему пытается разрешить ряд вопросов, оставленных революцией в наследство «победителям». По той нервности, с которой производятся эти попытки, можно судить, насколько слаба у нынешних хозяев России уверенность в благоволении к ним истории.

Русская революция и в связи с ней осложнение международного положения поставили старый абсолютизм перед такими задачами, разрешить которые он не в силах; а отказаться от решения их он, под страхом полной изоляции, не может. При этих условиях неизбежно то, что ни к какому вопросу абсолютизм не может подойти, не обжигая себе пальцев, а с другой стороны – что его попытки решения вносят новые элементы недовольства в самые различные слои населения.

О том, как обожгло себе пальцы российское императорское правительство, попытавшись принять участие в судьбах балканского вопроса, рассказывал 12 декабря 1908 г. в Думе Извольский.

Предчувствием того, что такая же судьба очень легко может постичь попытки правительства в области самого жгучего для него внутреннего вопроса – вопроса аграрного, – проникнута речь Столыпина, произнесенная им 10 января 1909 г. на собрании непременных членов губернских присутствий и землеустроительных комиссий, т. е. на собрании чиновников, специально приставленных к задаче насильственного разрушения общины и насаждения частной собственности в деревне.

Речь Извольского явственно показала, что, несмотря на искреннее желание, несмотря даже на полное сознание неразрывной связи дела укрепления абсолютизма с ведением достойной «Великой России» внешней политики, эта задача не по силам контрреволюционному правительству. Вполне естественно поэтому, что имперский либерализм гг. Милюкова, Струве, «Слова», либерализм, который все свои «творческие» силы употребил на то, чтобы создать атмосферу национальных задач, национального подъема, в которой легче всего Бисмарки ликвидируют революции, что этот либерализм остался очень недоволен и ролью и тоном российских дипломатов. Министру внешних дел в кабинете г. Столыпина пришлось «представителям нации» сказать, что тот внутренний кризис, который не был ликвидирован революцией, не сможет найти себе исхода на международной арене, что всякая попытка решить его на международной арене скорее вызовет к жизни Россию революционную, чем «Великую Россию» Струве и Гучкова. Это было открытое заявление правительства о своей неспособности компенсировать убытки буржуазии и буржуазного либерализма во внутренней войне успехами в международной погоне за рынками. И хотя г. Милюков сделал все, что от него зависело, чтоб позолотить пилюлю г. Извольского, хотя он и помог своим голосованием удалению с трибуны Думы т. Покровского, хотя он и присоединился к одобрительной формуле октябристов, хотя и написал в том же тоне передовицу «Речи» о речи министра, он вскоре должен был уступить «общественному мнению» и вернуться на позицию контрреволюционного национал-либерала, подталкивающего царского министра к погоне за иностранными рынками. Вполне одобрив в первой же статье речь Извольского и упрекнув его даже в излишнем стремлении защищать себя, «Речь» через несколько дней уже пела в унисон со всей буржуазной печатью от октябристского «Голоса правды» до желающего казаться левее кадетов «Слова». Орган московских купцов и фабрикантов писал об «удивительной робости тона» и о том, что Извольский говорил так, «словно нет у нашей дипломатии прочной почвы под ногами». «Слово», не связанное ни высоким положением главы «оппозиции Его Величества», ни положением органа правительственной партии, и тем точнее отражающее настроения господствующих и близких к господствованию групп, весьма «радикально» кричало о достоинстве России и о том, что «речь г. Извольского произнесена и тем лучше для Австрии». Корректная в разговорах с министрами «Речь» журила русскую дипломатию за «кунктаторство», и даже Суворин, вспоминая денежки, которые он заработал на «национальном одушевлении» и «славянских» симпатиях в войну 1877—1878 гг., позволил себе проявить «холодность» по отношению к речи министра.

Чем же вызвана эта «холодность» ? Не чем иным, как откровенным заявлением царского министра, что российский абсолютизм не может взять на себя руководства внешней политикой русского капитализма и не чувствует себя достаточно сильным, чтобы гарантировать ему победы на иностранных рынках.

Неприспособленность самодержавия к тем задачам, которые ставит перед ним буржуазное развитие России, прежде всего, должна была проявиться на арене международной борьбы за рынки, и речь Извольского, равно как