Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Для той эпохи приспособления, которую переживает российский абсолютизм, эти речи чрезвычайно характерны. Характерен, прежде всего, тон, тон пропагандиста, увещевающего, подсказывающего представителям известных групп определенной линии политического поведения. Куда девался старый тон Держиморды и Мымрецова? Недавний Мымрецов начинает сознательно и расчетливо играть ту роль, которую уж с 1906 г. подсказывают ему кадетские публицисты: стать во главе живых сил страны, чтобы создать «Великую Россию» и вести ее к национальному возрождению.

Но характерно в речах Столыпина не только то, что ими он засвидетельствовал необходимость для приспособляющегося абсолютизма «национального» представительства командующих классов, ибо задача «возрождения» осуществима только способом в национальном масштабе проводимого сговора и союза самодержавия с помещичьим землевладением и октябристским капиталом.

Характерно то, на какую почву ставит Столыпин самый вопрос о «возрождении» России на пользу помещика и октябриста за счет крестьянина и пролетария.

В обеих своих речах г. Столыпин заявил, что его почва – почва революции.

Революция не кончилась – втолковывал г. Столыпин дворянам и гучковцам, – и не кончилась в двух смыслах: во-первых, у нас не только нет никаких гарантий, но есть достаточные основания ожидать нового периода революционно-демократического движения масс, а во-вторых, – единственно мыслимая гарантия против этого неприятного «возрождения» заключается в том, чтобы мы, «капитаны народного хозяйства», сами стали на революционный путь и по-своему разрубили тот узел, который не успела разрубить революция. Революция сверху – как настоятельнейшая задача дня, как единственный способ предупредить новое оформление революции снизу – вот тот лозунг, который дает и вколачивает в головы своих непонятливых слушателей вожак контрреволюции.

«Не случайно, – говорил г. Столыпин собранию высших чиновников, губернаторов и предводителей дворянства, – внимание ваше было, в первую очередь, направлено правительством на вопрос о переустройстве нашей деревенской жизни. Вы все, господа, живые свидетели того, что пережила наша деревня за последние годы». На этом собрании излишне было напоминать, что именно пережили гг. помещики за последнее время: как раз ведь память об этих событиях и подстегивает их законодательную мысль. И г. Столыпин прямо перешел к средствам спасения. «Для переустройства нашего царства, переустройства его на крепких монархических устоях нужен крепкий личный собственник, только он является преградой для развития революционного движения», – поучал г. Столыпин своих сотрудников.

Г-ну Столыпину надо отдать справедливость: он не хвастает, когда неоднократно подчеркивает, что через все его контрреволюционные попытки проведена, по его выражению, «единая, объединяющая мысль», он был прав, когда указывал несколько растерявшимся благодаря крестьянской оппозиции закону 9 ноября октябристам, что эта контрреволюционная мысль «должна быть проведена по всем статьям, что выдернуть ее из отдельной статьи, значит исказить закон, лишить его руководящей идеи».

Эта «руководящая идея» заключается в том, что старая монархия бессильна против революции, что она должна передвинуться на новые социальные устои, чтобы не быть выкинутой за борт истории.

Царский министр знает, что его задача укрепить абсолютизм, в корне задавив революцию, но министр, переживший первую вспышку революции, знает также, что эта задача выполнима только постольку, поскольку ему удастся развязать или разрубить тот узел социальных отношений, за который запнулось самодержавие. Он знает, что обойти этот узел нельзя, – он предоставляет либеральным межеумкам – с к.-д. во главе – ходить вокруг да около, стараясь по возможности не дотрагиваться до опасного места или стараясь отвести глаза от опасного места, – и контрреволюция знает, что этот узел будет разрублен или ею, или революцией.

Бросившись с этим лозунгом в горнило социальной борьбы, г. Столыпин сразу – и естественно – нашел длинный ряд союзных сил. Черносотенный помещик, контрреволюционный капитал и контрреволюционный либерал сразу признали в этой идее свою идею, и не за страх, а за совесть началась работа.

Если для Столыпина и вообще бюрократической верхушки «новые социальные устои» есть средство спасения монархии, то для октябристского капитала и кадетского либерализма монархия есть средство не дать крестьянской и пролетарской массе создать действительно новые условия дальнейшего развития России. При таких данных общая работа этих сил диктуется самим ходом вещей, а их расходящиеся в тех или других случаях интересы дают только возможность абсолютизму, лавируя между ними, укреплять свое значение в качестве фактического руководителя всех контрреволюционных сил.

Торжество принципов капиталистического хозяйничанья на той арене, где старое самодержавие дольше всего пыталось охранять остатки патриархально-общинных начал, торжество частной собственности в деревне – этот принцип объединяет господствующий ныне блок. И объясняет потому, что пытается удовлетворить одновременно обе господствующие тенденции этого блока: направить процесс капиталистического развития России таким образом, чтобы власть и доходы остались и оставались в руках нынешних хозяев, и ввергнуть деревню в такую внутреннюю борьбу, чтобы в конце концов получить крепкого личного собственника, крестьянина – сознательного монархиста и «охранителя» порядка во что бы то ни стало.

Именно эта надежда укрепить абсолютизм на новых устоях дает смелость царскому министру снисходительно-критически отнестись к прежним попыткам укрепить абсолютизм, охраняя его старые патриархальные начала. «Колоссальный опыт опеки над громадной частью нашего населения потерпел уже громадную неудачу; неужели забыто, что этот путь уже испробован?..» – напоминал г. Столыпин в Думе. И эти непрекращающиеся ссылки на революцию, это постоянное учитывание революции, как живой силы, прекрасно вскрывают «руководящую идею» г. Столыпина.

Выступая критиком старых, не оправдавших себя в борьбе с революцией устоев самодержавия, пропагандируя новые, г. Столыпин призывает верить («господа, нужна вера!..» – воскликнул он в Думе 6 декабря) в государственно сознательных крестьян, задаче создания которых он признает подчинить все остальное.

«Необходимо дать ему (слою государственно-сознательных кулаков) свободу трудиться, богатеть, распоряжаться своею собственностью, надо дать ему власть над землею». И вот тогда, когда монархия за счет ограбленной деревни выкормит этого «крепкого собственника», когда при помощи полицейского государства кулак получит «власть над землей», тогда абсолютизм смело сможет поставить свою «ставку» на этого «сильного». Вот мечта блока!..

1905-й и 1908 гг. есть соревнование двух способов дальнейшего капиталистического развития России – соревнование демократической диктатуры пролетариата и крестьянства и бонапартистской диктатуры Столыпин—Бобринский—Гучков.

В основу этой диктатуры триумвират из бюрократа, помещика и октябриста должен был положить и положил принцип организованного насилия над жизнью миллионной массы крестьян. Программа Столыпина, развитая им в упомянутых двух речах, хороша именно тем, что связывает воедино политическое и экономическое насилие, создавая стройную систему, где кулак, ограбивший деревню, фабрикант, выжимающий пот из бежавших из деревни жертв новой экономической политики, и предводитель дворянства в мундире начальника уезда и губернатора связаны круговой порукой, спаяны необходимостью взаимной поддержки. Именно