Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

меланхолическое заявление погребает под собой все рассуждения г. Пешехонова. Ведь вопрос как раз и шел о том, возможно ли на основе «само собой идущего процесса» противопоставление «революции сверху» – революции просто. Ясно, что на основе идущего «само собой» процесса г. Пешехонов ничего построить не может.

В конце концов столыпинской контрреволюции он противопоставляет не что иное, как… «трудовые воззрения крестьянской массы» (там же, стр. 161). Ну, чем же это противопоставление отличается от той «религии человеческого бытия», которую г. Мережковский противопоставил струвевской «религии Зверя» – Бисмарка…

Мелкобуржуазная путаница привела и того и другого к тому же бессилию мысли, к тем же попыткам «преодолеть» реальную проблему «мистическими» чаяньями, под каким бы наименованием эта мистика ни скрывалась, под формой ли веры в «трудовое воззрение» или под формой интеллигентского анархизма.

Мелкобуржуазная народническая мысль перед лицом крупной капиталистической эры могла предъявить лишь свой стон и свою бессильную мечту. Эта мысль – без грядущего в прямом смысле слова.

Мы оставим после сказанного о позиции г. Пешехонова в стороне статью г. Мякотина. Укажем только, что ее сравнительный «реализм» весьма естественно дополняет «мистику» г. Пешехонова в данном случае «чрезвычайно плодотворной» идеей о сближении позиции кадетов с позициями более левых групп.

На этом мы оставим гг. народников с их мистикой «трудовых воззрений» и реализмом «объединения всех живых сил страны», включая сюда же кадетов.

Нам следовало бы перейти теперь от «мыслей без будущего» к той системе воззрений на ход борьбы в русском народе, которая, несомненно, имеет будущее. Правда, некоторые сторонники этой системы – мы говорим об идеологии пролетариата – и с нею в руках умудрились оказаться без будущего. Без будущего, т. е. в данном случае без умения найти свое место и соответственно построить свою линию поведения. Некоторые из них умудрились даже так определить свои позиции, что их вода потекла на мельницу г. Струве (например, г. В. М-д-м из «Нашей трибуны», и далеко не один он). Но это уже вина этих сторонников системы, а не самой системы[181].

Поэтому их ошибки мы разберем в связи с воззрением тех, кто решительно и последовательно ставит вопрос о том, насколько возможен тот, другой, не столыпинско-струвевский, не бисмарковский – путь развития России. Ибо речь идет именно о «двух путях дальнейшего развития России».

Против течения[182]

«Други, гребите против течения»…

Переживаемую нами эпоху по характеру ее отношения к ценностям, выработанным всей предшествующей историей русской общественной мысли, называют эпохой критики. Говорят, что это естественное последствие пережитых нами революционных событий, пятилетие которых было еще недавно отмечено российской прессой. Это верно и неверно. Верно то, что неудача общественного движения должна была вызвать пересмотр и проверку тех начал, которые легли в основу последнего. Неверно же то, что будто современная критика, направленная против этих начал, хоть в малейшей степени связана с самим движением, будто она порождена стремлением освободить, очистить сильные стороны движения от его слабых сторон, будто эта критика служит продолжением заветов самого движения. Как раз наоборот. Сущность современной критики – и это ее специфическая черта – заключается в том, что она нападает на то, что в движении было сильного, жизнеспособного, ведущего вперед, и берет под свою защиту то, что в нем было слабого, недоразвитого, тянувшего назад.

Она порождена не желанием усвоить великие уроки революции, а неспособностью видеть в революции то великое, что в ней было. Поэтому-то современная критика так трудноотличима от ренегатства, поэтому-то в ее произведениях «критическое» отношение к прошлому так легко переходит в капитуляцию перед настоящим.

Неудачи должны были породить критику, быть может, они должны были породить и ренегатство. Но не надо смешивать одно с другим. И пожалуй, самой верной характеристикой нашей эпохи будет, если мы скажем о ней: слишком мало критики и слишком много ренегатства.

Слишком много ренегатства. Увы, это не случайно. Давно уже констатирован факт: «интеллигенция уходит». Но, быть может, нелишне присмотреться к этому факту с интересующей нас точки зрения; быть может, он объяснит нам, почему ренегатство стало характерной, определяющей чертой эпохи.

«Интеллигенция уходит». Но она уходит не только от работы в организациях, обслуживающих низшие слои населения. Она все более и более покидает иту внеклассовую позицию, на которой буржуазное освобождение неизбежно воспринимало хотя бы некоторые черты демократизма. Накануне и на первых ступенях движения интеллигенция, в своем основном слое, хотела быть выразительницей общественной воли и в таком своем качестве не могла не облечь свою буржуазную сущность в демократические одежды. Но на этой двусмысленной позиции удержаться было нельзя. То самое дело, которому хотела служить интеллигенция, разрушало и призрак «общенациональной» воли, и внеклассовой позиции. Надо было искать пристанища. Часть ее нашла его там, куда тянут ее подлинные интересы, ее зависимость от капитала. Другая пыталась удержаться на той же внеклассовой позиции, поднявшись над «разделившейся землей» в облака мистики или спустившись в бездны проблем пола.

Переход интеллигенции слева направо потерял характер единичной «измены убеждениям», он стал фактором общественной жизни и сделал ренегата типичной, массовой фигурой с общими, родовыми, хотелось бы сказать, чертами, с взаимным пониманием и взаимной поддержкой.

Интеллигент повалил направо – в порядке мудрой постепенности, конечно, и заполнил сцену политическими ренегатами, поощряющими друг друга. Но этого мало. Ренегат желает всенародно покаяться. Он искренен. Его устами говорит не рептильный фонд, а социальный сдвиг, который в нем-то субъективно сказался как открытие новой истины. Он хочет ее защитить. Но свою новую истину он должен защитить, прежде всего, раньше всего от своей же старой истины. «Совесть, когтистый зверь»… Вот почему вся современная «критика» так проникнута настроением, тоном злобного сведения счетов с прошлым. Тон один, методы – разные.

Один пытается извратить прошлое в угоду своей новой истине, другой, потеряв надежду на этот путь, прямо заушает прошлое (вспомните проф. Локоть)[183], третьи прямо объявляют прошлое «бесовским наваждением», от которого спасение в новом крещении… от Крестовниковых или Гучковых – безразлично («Вехи»). Всех методов не перечесть: в каждом лагере найдете вы людей, отказывающихся от прошлого.

Но, быть может, откровенности надо искать там, где и прикосновение к этому прошлому было наиболее стихийным, наименее сознательным и где для очищения от следов этого прикосновения не требуется специальной и сложной аргументации, – в нижних этажах русской литературы.

Последним, насколько нам пришлось читать, пришлось отказываться от прикосновения к недавнему прошлому, от некоторого увлечения им г. В. Розанову из «Нового времени». Его не было в «Н. В.», «когда начальство ушло»[184]. Где-то на