Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

стороне написал он несколько статей, где отдавал дань увлечению революцией и проповедовал – страшно сказать! – республику трудовиков, кадетское министерство и «весенний разлив». Но начальство вернулось.

Вернулся и г. Розанов в «Новое время» на роль лаятеля.

Г. Струве, который никогда не возвращался назад, всегда шествуя вперед затылком, нашел это возвращение безнравственным. Г-н Розанов почел нужным объясниться с г. Струве и в объяснение привел два соображения. Во-первых, соображение Гераклита о том, что «все течет», во-вторых, что он увлекался революцией, поскольку она была увлекательна, и до тех пор, пока она была увлекательна, «а отлетела поэзия – прощайте, я больше не политик».

Отлетела поэзия, иначе – отлетела сила, непосредственно ощущаемая и на глазах растущая сила, и г. Розанов «потек» в «Новое время».

В этом объяснении хорошо уже то, что г. Розанову ради новой своей истины не пришлось «критически» разбирать старую.

Просто «все течет», «о всяком предмете, между прочим, и о революции, имею несколько мнений и каждое из них истинно в известных обстоятельствах»…

Как видите, это предел цинизма и «широкого» отношения к истине, цинизма, до которого дойти дано не всякому, но который лишь оголил основные психологические мотивы нашей «критической» эпохи.

Люди, лишенные дара розановского юродства и способности единовременно вмещать несколько «истин» об одном и том же предмете, поставлены в гораздо более тяжелые условия: они лишены возможности отделаться от принятых на себя в недавнем прошлом обязательств простой ссылкой на Гераклита. По остроумному выражению Г.В. Плеханова, им приходится целым рядом «паралогизмов» и «софизмов» прикрывать свое отступление от былых позиций, свою работу по ликвидированию наследства.

У разных групп интеллигенции это наследство – разное. «Вехи» и «Русская мысль» ликвидируют демократические и просветительно-рационалистические элементы, удерживавшиеся до известного времени в идейном обиходе русского либерализма. Меньшевики и эс-эры ликвидируют элементы социализма в своей политике.

Но к какой бы группе вы ни обратились, всюду «паралогизмы» и «софизмы» составляют орудие освобождения тянущего направо интеллигента от задач, формул и методов недавнего революционного прошлого.

Этими паралогизмами и софизмами наполнена вся почти идейная жизнь русского общества, поскольку она находит свое выражение на книжном и журнальном рынке. Эти-то паралогизмы и софизмы и придают нашей эпохе вид эпохи критики, в то время как на самом деле это – эпоха капитуляции и веховства во всех его оттенках.

«Все течет» – это так. Интеллигент всюду течет более или менее к «Вехам» – это тоже факт. Но это не значит, чтобы не было никаких других течений. Они не так заметны на поверхности, не создают вокруг себя так легко атмосферы литературного события, но они есть.

На действительной службе[185]

Торжествующая реакция устами третьедумских депутатов судила на днях русскую студенческую молодежь. Конечно, одна из главных ролей досталась при этом случае г. Пуришкевичу.

Но на этот раз Пуришкевич, нападая на студенчество, не ограничился собственными аргументами. Он взял себе в подмогу аргументы, старательно заготовленные против российской демократии господами из кадетского лагеря. Вводя в свою речь аргументы, направленные против студенчества господами веховцами, Пуришкевич наглядно демонстрировал объективную ценность и объективное значение последних. А эта наглядная демонстрация значения «веховской» пропаганды очень важна. Быть может, те, кто в свое время не сумел разобраться в лицемерии «Вех», теперь, наконец, увидят, в чью руку сыграли «веховские либералы». Их «работу» благословил Антоний Волынский, теперь их облобызал Пуришкевич: перед этими благословениями и лобзаниями вряд ли устоят их лицемерные уверения в преданности идеалам народной свободы. Статья г. Изгоева в «Вехах» против русской интеллигентской молодежи была в полном смысле этого слова отравленным извержением обозленного ренегата. Она не встретила, однако, достаточного отпора, автор ее не стал немедленно же для широкого круга читателей прокаженным, от которого чистоплотные люди должны держаться подальше уже из простой брезгливости. Это можно объяснить только глубоким падением общественных нравов, сопровождающим мрачнейшую полосу реакции. Быть может, теперь, когда Пуришкевич приложил печать своего благословения к «соображениям» г. Изгоева, читатели поймут, кто скрывается под тогой защитников «культуры».

Г-н Изгоев пытается увернуться от объятий Пуришкевича. Это ему не удастся, по той простой причине, что основа их мысли одна и та же.

Пуришкевич нападает на молодежь за ее демократические идеалы, за ее участие в освободительном движении, за ее приверженность идеалу борьбы. Он уснащает эти обвинения клеветой на моральную порядочность интеллигенции. Но за эти же «преступления» нападает на студенчество и г. Изгоев и его соратники по «Вехам» и «Русской мысли».

Не писал ли г. Изгоев, что «основная задача нашего времени» в том, чтобы «дать себе отчет в том, какой вред приносит России исторически сложившийся характер ее интеллигенции» ? И не в том ли видел г. Изгоев основную черту этого «вредного» характера, что «идеалом интеллигентного человека является профессиональный революционер»[186].

Это буквально те же обвинения, которые формулирует и г. Пуришкевич. И, по примеру последнего, не дополнял ли свои политические «обвинения» г. Изгоев обвинениями моральными: в высокомерном невежестве, в нечестности, в нечистоплотности половой жизни и пр., и т. д… Не ставил ли он в прямую связь с характером русской интеллигенции «грязь, убийство, грабежи, воровство, всяческое распутство и провокацию…»?

Правда, теперь, чтобы очиститься от разоблачающих его поцелуев г. Пуришкевича, г. Изгоев выуживает из своей статьи те места, в которых он снисходит до объяснения характера русской интеллигенции условиями русской общественной жизни. Однако он забывает указать, что в своей статье он готов был «простить» русской интеллигенции ее «грехи» лишь до 17 октября 1905 г. «Но 17 октября 1905 г. мы подошли к поворотному пункту». Для последующей эпохи г. Изгоев беспощаден. Именно после этой даты «отрицательные черты (интеллигенции) дают себя чувствовать особенно остро», – писал г. Изгоев. Но именно за деятельность студенчества после 17 октября 1905 г. и поносит последнее г. Пуришкевич, и «опровержение» г. Изгоева никого не убедит в том, что Пуришкевич не имел основания пользоваться его соображениями, чтобы показать «вред», наносимый России ее интеллигенцией.

Реакция принесла нам не только «палки». Она принесла также реакционную идеологию, систематический «идейный» поход против всего того, что вдохновляло деятелей предшествующей эпохи; в ее атмосфере широко расцвела клевета и обливание помоями всего того, что было дорого длинным поколениям русской интеллигенции.

«Палка» реакции осталась в старых руках. Новая «идеология», идеология реакции была развернута руками «поумневших» веховцев. В этой работе совершенно естественно заглавная роль досталась людям, имевшим за собой длинный путь передвижек «слева направо», гг. Струве, Бердяеву, Изгоеву.

По мере общественного пробуждения эта роль идеологов реакции будет становиться все яснее в глазах широких кругов