Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Эта барская фантазия контрреволюционера, желающего ограничить себя от практиков контрреволюции – от Думбадзе, Гершельмана и прочих, естественно, встречает сочувственный отклик в среде обывателя, и контрреволюционный обыватель в ответ на сомнения кн. Трубецкого несет свой рецепт. Не желая непосредственно мараться в грязной контрреволюционной практике, он предоставляет ее специалистам, сам уходя вон из политики в литературщину, в «религиозно-философскую» болтовню, в интеллигентскую болтовню о богоискательстве, и помогая «специалистам» лишь своим высокоморальным поплевыванием на революционные методы действия. Делая вид, что он желает бороться с контрреволюцией, обыватель на самом деле желает, как можно скорее, покончить с революцией, хотя бы, прежде всего, в области нравственных начал. «Едва ли можно отрицать, что многое из того, что совершалось за эти годы под влиянием даже благородных мотивов, оказалось скомпрометированным именно потому, что в средствах борьбы отброшены были нравственные начала» (В. Голубев в «Слове» 7 января).

И естественно, что обыватель подменяет всякую действительную борьбу проповедью новой, контрреволюционной толстовщины: «необходимо прежде всего признание за нравственными началами первенствующего значения, о с н о в ы всех средств и способов борьбы».

Идея о генерал-губернаторе высокой нравственности – вот единственная живая идея нашей «оппозиции», вот единственный пункт, по которому она поддерживает спор со Столыпиным.

Идея о том, что контрреволюционное дело могло бы делаться более нравственными генерал-губернаторами, заползает иногда со страниц «Московского еженедельника», «Речи» и «Слова» и в головы октябристов, в отличие от прочих, только по праздничным дням, и тогда в ответ на все эти воздыхания о лучших путях контрреволюции со стороны кадетов, мирнообновленцев и пр. раздается спокойная и поучительная речь практика контрреволюции. Такой ответ дал Столыпин со страниц «Нового времени», когда песню о хороших генерал-губернаторах запел и г. Гучков. «Вы недостаточно уясняете себе общее положение в стране», – писал Столыпин октябристам («Новое время», 7 января), и только поэтому «шокируетесь тем, что правительство больше занято репрессивной деятельностью, чем осуществлением свобод». «Вы допустили в наказе Думы такие правила, которые дают оппозиции силу тормозить каждое дело, вы не сумели широко использовать свое положение хозяина в Думе». Иначе говоря, в деле контрреволюции, поучал Столыпин, недопустимы никакие сантименты, никакие барские фантазии насчет «чистеньких» губернаторов, никакие ламентации насчет «нравственных способов борьбы».

Поймут ли это господа, желающие делать контрреволюцию в лайковых перчатках? Поймут ли они, что нельзя осуществлять контрреволюционных задач без союза с черносотенными подонками общества, без порабощения монархии дикой шайке диких помещиков? Мы не возлагаем надежд на понятливость господ кадетов, господ Голубевых и пр., и т. п. Но мы видим, что объективные противоречия контрреволюционного периода с ясностью, не допускающей колебаний, выдвигают перед широкими массами народа дилемму: диктатура неумытых генерал-губернаторов, диктатура черной сотни, оберегающая интересы помещиков и не способная выполнить исторические задачи буржуазного развития, или диктатура революционных классов, пролетариата и революционных слоев крестьянства.

Вокруг азефщины[195]

Дело провокатора из Боевой Организации ПСР, благодаря исторической минуте, в которую оно вскрылось, явилось зеркалом, отразившим с максимумом желательной наглядности нашу контрреволюционную эпоху. До сих пор кажется, что общественное настроение гнусной эпохи ждало лишь гнусной фигуры предателя, чтобы сконцентрироваться вокруг него и около этого дела обнаружить все свои наиболее гнусные стороны. В самом неприглядном виде встает еще раз – в который уже! – гнусность внутренней, домашней жизни абсолютизма, льются изо дня в день гнусные статьи со страниц либеральных газет, и за этим густым потоком прячутся политические очертания «дела». А они заслуживают внимания, поскольку дорисовывают черты контрреволюционной эпохи.

На первом месте стоит, конечно, наш услужающий правительству либерализм. Он так присосался к делу Азефа, так много извел чернил в доказательствах недопустимости «для уважающего свое достоинство правительства» провокационной политики, что становится ясно, что единственная сторона, которая влечет его к этому делу, заключается в стремлении еще раз засвидетельствовать способность «оппозиции» к «истинно государственному» пониманию, а при благоприятных условиях и ведению работы Министерства внутренних дел.

Нечего и говорить, что имя Азефа явилось, прежде всего, той долгожданной формулой, которой русский либерал торжественно поклялся Столыпину, Пуришкевичу и Гучкову в своем «отвращении» к террору. Давно бурлившие в груди его  чувства, давнишнее стремление сгладить, наконец, и заставить забыть другие грехи молодости, когда он был по меньшей мере пассивным и исподтишка сочувствующим зрителем бомбы Сазонова, получили, наконец, возможность излиться вовсю.

Ибо та травля терроризма, в которой усердствуют теперь наперебой наши «оппозиционные» газеты, какими бы моральными и политическими соображениями ни прикрывали они этой травли, явственно показывает, что здесь стараются по удобному поводу поскорее и поторжественнее отмежеваться от компрометирующих воспоминаний и соседства.

На той лестничке, по которой русский либерализм идет к положению услужающего г. Столыпина, этот эпизод не случайность, и, если бы Азефа не было, либерализму надо было бы выдумать его, чтобы достигнуть той «чистоты», которая открывает запертые двери министерских совещаний и тучковских комиссий.

Но – увы! – по нынешним временам этого уже мало. Мало даже того, что – забегая вперед и, так сказать, расширяя заданную задачу – гг. Струве и Кузьмины-Караваевы, «Слово», «Речь» по поводу Азефа еще раз засвидетельствовали свое контрреволюционное усердие, обрушившись, по существу, не столько против террористических закоулков революции, сколько против всей революции в целом.

Напрасно г. Кузьмин-Караваев специально подчеркивал, что ни минуты не сомневается в необходимости тайной полиции, осмеливаясь лишь сомневаться в целесообразности ее действий в данном случае, напрасно «Слово» – все по этому же поводу – свидетельствовало: «Мы, именно мы, боимся, как бы не наступил революционный хаос, ибо он будет еще ужаснее и пагубнее недавно отхлынувшей революционной волны» (передовица 25/1).

Напрасно, ибо те, чью тайную полицию «охотно» признает г. Кузьмин-Караваев и за чью безопасность дрожит «Слово», пророчествующее о «пагубности» повторной революционной волны, – они уже не удовлетворяются общим признанием их тайной полиции, общими заботами об их безопасности.

«Полюби нас черненькими» – вот чем отвечает Столыпин «беленькому» либералу в ответ на его предложение почиститься.

«Председатель совета министров, – информируют нас те же газеты, – заявит в Думе в ответ на запрос об Азефе, что правительство считает своим долгом иметь своих агентов во всех революционных организациях и особенно в их центрах», т. е. на функциях Азефа. И смысл этого ответа поясняет с весьма не дипломатичным, но весьма характерным и, по существу дела, совершенно соответствующим реальным условиям цинизмом «Русское знамя»: «Господа почтенные, принимаете вы известный государственный строй, так принимайте его целиком, и с приятными, и с неприятными для вас аксессуарами: с военными