Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

кадетского оратора Трепов, товарищ министра, заведующий полицией, был за автономию, а директор Департамента полиции В.К. фон Плеве против высылок студентов. Почему же? Из той же справки вытекает, что Трепов защищал автономию «под влиянием событий последнего времени» (дело было в августе 1905 г.), и поскольку видел в ней оплот против дальнейшего развития этих «событий», а В.К. Плеве стоял против высылки студентов, ибо «уволенные студенты являют собой главный контингент, из которого крамола вербует своих деятелей». Кадетский оратор рекомендует эти мнения господ заведующего полицией и директора Департамента полиции г. Кассо, как «результат и выводы из продолжительного опыта, теперь забытого».

Однако чему же учиться г. Кассо у Трепова? Тому, что при «известных обстоятельствах» даже господам заведующим полицией приходится становиться сторонниками автономии и не только ее, но и хотя бы принудительного отчуждения земли, за которое стоял тот же Трепов во время 1-й Думы.

Но г. Кассо знает это не хуже г. Тесленко, и не лучше ли было бы г. Тесленко, этому защитнику автономии, самому задуматься над словами Трепова и сообразить, почему это генерал Трепов в 1905 г. создавал автономию, а профессор Кассо в 1912 г. уничтожает ее. Право, это не так уж трудно сообразить! Если бы г. Тесленко сообразил эту нехитрую механику, он, пожалуй, перестал бы поучать г. Кассо полицейской мудрости, заимствованной им у Плеве и Трепова, и, может быть, нашел бы, что защищать университетскую автономию от Кассо ссылкой на Трепова не только недостаточно мало-мальски честного либерала, но просто… уж очень неумно.

Всякий беспристрастный историк без различия направлений скажет вам, что в истории революционного движения в России университетская молодежь играла значительную роль, а университетские забастовки были крупным фактором того движения, которое, между прочим, позволило гг. Милюковым, Маклаковым и Тесленкам вознестись до ранга законодателей. Как же теперь оценивают господа либералы движение молодежи по существу? Чтобы не брать лакея либеральной мысли, Изгоева, а ее типичного и полноправного представителя, и чтобы вместе с тем сразу войти в атмосферу отношений либерализма к студенческому движению, возьмем статью, посвященную этому вопросу в «Ежегоднике» газеты «Речь»: она является как бы официальным исповеданьем кадетской веры по отношению к первому проблеску возрождающегося демократического движения. На странице 332 указанного издания «Речи» можно прочесть следующее: «Волнения вылились в бессмысленные и безумные формы забастовки. Движение 1911 г. не было серьезным движением, не имело корней в студенческой среде, и потому оно сразу приняло самую губительную форму – форму забастовки»… «Забастовка – самая дикая и самая ужасная форма студенческих беспорядков. Трудно даже исчислить тот вред, который приносила и приносит высшей школе эта форма борьбы. В ее истории она стоит наравне с университетским уставом 1884 г. (Из сего вытекает, что устав 1884 г. и борьба против него равноценны. О, глубина либеральной мудрости! – Л. К.) Забастовка пагубно отражается на молодежи, приучая ее к безделью и внося в нее р а з в р а т… Моральная дезорганизация студенчества, как последствие забастовки… Впечатление на общество ничтожно, об общественном значении ее едва ли можно говорить»…

В сейчас цитированных словах очерчен весь круг мотивов, развитых затем с думской кафедры кадетскими ораторами. Никакого принципиального расхождения ни по поводу оценки самого «губительного» движения, ни по поводу необходимости мер против него между хозяевами положения и «лояльной оппозицией» налицо не оказалось. Первая же попытка более или менее широкого отпора политике «замирения» встретила в лице последней не союзника, а врага. Надо добавить, врага сознательного, расчетливого, действующего лишь после того, как он взвесил все pro и contra. Либеральная организованная среда, с которой теперь пришлось встретиться студенческому движению, далеко не то разрыхленное либеральное «общество», которое в глубине души сочувствовало подобным движениям в предшествовавшую эпоху. Либерализм учел уроки 1905 г., организовался, выработал, наконец, свою систему взглядов и столь же решителен в своем отпоре демократии, как и реакция. Как бы для того, чтобы наглядно демонстрировать, до чего докатился либерализм, акклиматизировавшийся в третьеиюньском парнике, выступил в рассматриваемых прениях г. Маклаков.

Его горячо сказанная речь заслуживает особого внимания. Он прежде всего упрекает власть за то, что она в 1905 г. «умыла руки», предоставив профессорам бороться с «толпой, захватившей университет», а «профессора не могли сражаться с улицей». (Между прочим, значит ли это, что г. Маклаков упрекает «власть» в недостаточной боеспособности, проявленной ею в 1905 г.?) Далее г. Маклаков переходит к критике… Кассо? – нет: самих профессоров. «Я думаю, что в деятельности автономных советов был один только коренной дефект. Они были слишком мягки. Возможно, что это правда, что нужно было применить больше энергии, строгости и, я бы сказал, жестокости… Профессора в некоторой наивности думали, что можно ограничиться моральным воздействием на студентов, что студенты успокоятся. Это была ошибка, министерству надо было приглашать советы больше пользоваться строгостью своей власти».

Далее г. Маклаков обращается с добрым словом… к пострадавшим жертвам политики г. Кассо? – нет: к правому студенчеству. «Я ему очень сочувствую, я помню, как великий либерал Гладстон в молодости был одним из самых правых студентов. (Это все равно что сказать: я очень не сочувствую левому студенчеству, ибо… из его рядов вышел г. Маклаков, или я очень не сочувствую марксистам, ибо… из их рядов вышел Изгоев.) Это может быть дорогое явление, если консерватизм убеждений был у молодежи с самого начала». Все это очень выразительно в устах либерала, как ответ на начало брожений в демократическом студенчестве, но это еще цветочки. Ягодки следуют. «С точки зрения государства можно было бы радоваться этой нелепой затее (повторение грандиозной забастовки), потому что эта попытка потерпела бы несомненное крушение. Для государства отрадно, если замышлявшийся бунт оказывается комическим пуффом. Надо было… не закрывать студенческих собраний, а дать свободу противникам забастовки».

По поводу сих соображений мы позволим себе только два замечания. Во-первых, конечно, для государства отрадно, если «бунт» оказывается «пуффом». Ну а если нет? И кто решит заранее этот вопрос? Кто решит, кто правильнее представляет себе будущее, г. Кассо или г. Маклаков? Во-вторых, тот метод действий, который рекомендует г. Маклаков, должен был напомнить г. Милюкову одну из его статей, писанных в 1906 г. Статья была посвящена признанию генерала Дубасова корреспонденту Times’а в том, что по отношению к московскому восстанию он практиковал принцип: laissez faire, laissez passer[215]. Подобная тактика характеризовалась тогда даже Милюковым как тактика провокаторская, и откровенности генерала Мина отдавалось предпочтение перед тактикой адмирала Дубасова. Мы тоже отдаем предпочтение г. Кассо перед г. Маклаковым.

Таков ответ либерализма на тот вопрос, который поставили