Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

постольку, поскольку он свидетельствует, что для «примиряющего», «среднего» между «крайними» элементами не нашлось действительной почвы, поскольку этот «средний элемент» не может дать с в о е г о решения вопроса и неизбежно оказывается игрушкой в руках реакции. «Спор так обострен, что мы не можем решить его», – говорит либерализм, на деле служа тем «обломкам социального строя», которые ныне решают его по-своему.

И этот вывод торопится оформить кн. Трубецкой, когда пишет: «Кто хочет благополучно пройти между Сциллой и Харибдой анархии и пугачевщины, быть независимым от обеих, тот должен временно быть обречен на политическое бездействие» .

Однако ни кн. Трубецкой, ни г. Милюков, ни г. Маклаков не «бездействуют». Наоборот, они действуют, и действуют потому, что твердо уверены, что создадутся условия, когда они приобретут реальную силу. Кн. Трубецкой, от которого простая логика требовала объяснения самого факта написания им статьи, поясняет достаточно рельефно те условия, когда либерализм обретет «реальную силу». Эти условия будут созданы, современный спор будет кончен. Как кончен?.. – Кончен победой современной правительственной программы. Когда будет создан «новый тип экономически независимого крестьянина-собственника, – пишет кн. Трубецкой, – создастся и недостающий теперь социальный базис для русского либерализма и непосильная настоящему задача будет решена». Аграрная программа правительства, выдвинутая против «взглядов» и «ожиданий» демократии, должна предварительно осуществиться для того, чтобы либерализм получил в России самостоятельное значение.

Этот вывод из анализа современного положения тоже чрезвычайно ценен. Он вскрывает действительные условия приобретения либерализмом силы и влияния. Он, во-вторых, указывает действительный путь либерализма к приобретению этого влияния. Перестройка России должна быть закончена руками одного из «крайних течений», – тогда либерализм придет в действие. До тех пор его задача – в помощи тому делу, которое несет ему жизнь и обещает блестящую будущность, т. е. в помощи осуществлению правительственной программы.

Не станем исследовать, действительно ли победа земельного закона Столыпина сулит такие блестящие перспективы русскому либерализму. Запомним одно – ему по дороге с авторами этого закона, и его надежды – в победе их над народными стихиями.

Кадеты и начало демократического движения[214]

Гос. Думе как раз перед концом дней своих пришлось расхлебывать кашу, заваренную политикой «замирения» в области нашей университетской жизни.

Незачем говорить о том, что возобновление студенческого движения на исходе первого пятилетия господства реакции – не случайно, не оторвано от общего состояния страны и по своему симптоматическому значению стоит в ряду целого ряда других явлений, из которых важнейшее – оживление рабочего движения.

Либеральная печать затратила очень много места и времени на изыскания по поводу того, академический или же политический характер носит движение. Но все, что по этому поводу преподносили своим читателям и слушателям либеральные публицисты и ораторы, – лицемерная увертка от обсуждения общественного значения данного движения. Очень хорошо известно, что по представлению участников студенческого движения – вплоть до 1902 г. – оно носило исключительно академический характер, но не менее ясно и то, что академическое, по заявлениям и пониманиям участников его, движение имело большое политическое значение. Подобное же значение имело и недавнее движение. Это г. Кассо понял гораздо лучше наших либералов. А раз так, то тем большее значение представляет ознакомление с отношением к этому движению различных политических групп: на основании их отношения к первому широкому проявлению демократического движения можно судить и об общеполитической позиции этих групп.

Либерализму очень хотелось свести обсуждение вопроса к чисто формальным моментам: это позволило бы ему еще раз замаскировать свое отношение к существу движения, в то же время сохраняя за ним ореол защитника попранных прав демократической молодежи. Между тем замаскировать свое действительное отношение к студенческому движению для либерализма было на этот раз очень важно: резко отрицательное отношение к движению, которое на деле характеризует нынешний третьедумский либерализм, ставит его в слишком натянутые отношения с широкими кругами буржуазного общества, конечно, гораздо больше сочувствующего «детям», чем «избавителям младенцев» вроде нынешних хозяев университета. Покуда вопрос шел о «перевоспитании молодежи», об отвлечении ее от «пагубных учений» социализма, до тех пор Изгоевы могли совершенно открыто писать свои памфлеты против молодежи: общество, «отцы» учитывали эту пропаганду как поддержку своей постоянной, шкурными интересами подсказанной, проповеди благонравия. Но теперь вопрос шел уже не о «перевоспитании», а о тысячах пострадавших, и перенести заявления Изгоевых на трибуну в такой момент – значит, пожалуй, вызвать негодование не только «детей», но и «отцов». А ведь избирательная кампания на носу. Этим объясняется, что даже октябристы выпустили на трибуну Капустина, который в качестве «доброго папаши» ограничился тем, что, вполне по-обывательски, промямлил несколько слов о «сердечном отношении к молодежи», о ее хороших задатках и о том, что он просит для нее у полицейских приставов, занимающих университет, «милости и правды». Однако удержать прения на этом желанном для либерализма уровне помешал сам г. Кассо и его единомышленники – Пуришкевич, октябрист барон Черкасов и пр.

Г-н Кассо прямо поставил вопрос о целесообразности, а не о законности своих мер, т. е. именно по существу отношения различных политических групп к начавшемуся движению.

Наблюдение за порядком в высших учебных заведениях, говорил министр, предоставлено автономным профессорским коллегиям. Но в университетах готовилась «революция», мы не могли доверить борьбу с ней профессорам и взяли эту борьбу на себя. Если при этом пострадал принцип автономии, то только потому, что автономия не оправдала наших надежд, как на активную силу в борьбе с университетской «революцией». Такова была защита г. Кассо целесообразности принятых им мер.

Эта постановка вопроса, естественно, встретила одобрение на правом крыле Думы.

Пуришкевич нашел, что меры министра целесообразны, ибо «министр не может бездействовать в тот час, когда университет охвачен революционной смутой». Октябрист барон Черкасов нашел эти меры и закономерными, ибо «министру предоставляется право в обстоятельствах чрезвычайных действовать всеми вверенными ему способами».

Этот же октябрист выразил общую мысль охранителей достаточно рельефно, заявив: «До тех пор, пока не переведутся намеренные поджигатели, звание брандмайора народного просвещения остается званием почетным и заслуживающим всякого уважения». Это заявление должно быть поставлено на одну доску с решением дворянского съезда о том, что «ни одно новое высшее учебное заведение не должно быть создано, так как такое создание приближает страну к революции», и с соображениями г. Дурново, развитыми им в Гос. Совете, о вреде всеобщего народного образования.

При подобной постановке вопроса, конечно, лишь плохой шуткой могла звучать та обычная либеральная уловка, к которой прибег кадет Тесленко, сославшись в защиту университетской автономии и высылаемых студентов против г. Кассо на… Трепова и фон Плеве. По справке