Бог, человек и зло - Ян Красицкий

Он сам неоднократно писал, что его утопии и антиутопии – не иллюстрации к истории будущего, но, скорее, указания на некоторые векторы исторического развития. Не вполне проявленные, но все же несомненные суждения на сей счет можно обнаружить и в “Теократии” и в “России и Вселенской Церкви” и в “Трех разговорах”

А уж об элементах реализма в визионерской “софийной” мистике Соловьева также нельзя не сказать. Укорененная в тысячелетиях и веках библейской и гностической традиции, мифологема Софии есть некий образ мiрa – пусть несовершенного, но все же объятого живым и священным пламенем коммуникации. мiрa, где Бог проницает нас творческой любовью и мы проницаем друг друга.

…Сейчас модно говорить об эвристической ценности деконструктивного метода.

Ну что ж, коли так, то, на мой взгляд, умение усмотреть в утопических и эсхатологических темах наследия Соловьева непреходящие и конструктивные элементы человеческого и – вместе с тем – мистического реализма и представляется мне едва ли не самой насущной из возможных «деконструкций» этого наследия.

Благо, тема Единства – Отчуждения (Падения), обогащенного опытом и страданием Восстановления, и есть та основная тема библейского реализма, коей жива (если еще жива!) европейско-американско-российская духовная, интеллектуальная и культурная традиция. Как, впрочем, и тема ожесточенного, хотя подчас и начинающегося по самым благовидным мотивам, противления божественным и человеческим смыслам в истории. То есть – тема зла.

6

В незримой глубине сознанья мирового Источник истины живет, не заглушен…[1194]

Эту шестую, предпоследнюю главку нашего рассуждения начну со следующей констатации, которая едва ли может вызвать возражения.

На всех этапах его творчества Библия, вместе с ее рецепциями в христианском Предании, была источником философского вдохновения Соловьева. В этом смысле Соловьев – при всем своеобразии его исторически и экзистенциально обусловленного мышления – был и остается философом библейской традиции. И, в частности, носителем присущего традициям Ветхого и Нового Заветов притчевого мышления. Причем притчевого мышления, неотъемлемо вошедшего во весь внутренний строй европейской культуры. Мышления, без которого нельзя понять исторический облик не только европейского философствования, не только литургической традиции (Хлеб и Вино!), но и музыки, поэзии, живописи, романистики и новеллистики.

Вот почему представляется важным – хотя бы в самой краткой форме – соотнести все сказанное мной выше с некоторыми композиционными и содержательными особенностями последнего из больших соловьевских текстов – с “Тремяразговорами”.

У этого произведения даже и начало как бы притчевое: “В саду одной из тех вилл, что, теснясь у подножия Альп, глядятся в лазурную глубину Средиземного моря, сошлись этой весною пятеро русских…”[1195]

Но для того чтобы разобраться в притчевых смыслах и притчевой поэтике “Трех разговоров” все же уточним само понятие притчи (евр.: mśl, греч.: parabole, лат.: proverbium).

С наибольшей последовательностью ценность и смысл притчевой формы утверждены в Книге притчей Соломоновых Ветхого Завета[1196], а в Новом Завете – притчевыми речениями Христа[1197].

Повторяю: само понятие притчи с особой силой закрепилось в библейской и всей последующей словесности благодаря прежде всего Книге притчей Соломоновых. Название же еврейского оригинала этой книги – “Мишлей” (от слова “машал” – “притча” данного, однако, во множественном числе и в форме “стяжения” или сочетания существительных – смихут). Само понятие “машал” многозначно: это и речение, и пословица, и афоризм, и иносказание, и пример, и мастерство, и властное слово. Не может не обратить на себя внимание и некоторое сходство корнесловия ш-ś-1 со славянским глаголом “мыслити, мышлю”.

В библейском каноне иудаизма Книга Притчей относится к третьему разделу Библии (ТаНаХа) – к разделу Писаний, Агиографии; в каноне же христианском Притчи принято относить к разряду Учительных книг, или Книг мудрости Ветхого Завета.

Вновь подчеркну: притчевая форма “Трех разговоров” есть как бы относительное “оправдание”» трех подходов к истории: консервативного (Генерал), либерал-прогрессистского (Политик), но прежде всего – подхода, видящего историю в ее глубоком эсхатологическом контексте, без которого и сама история как бы “отменяется” (г-н Z. вместе с читаемой им рукописью монаха Пансофия “Краткая повесть об антихристе”)[1198]. Эти три подхода оттеняются здравым смыслом Дамы; этим трем подходам противостоит плоский морализм Князя, который, отрицая эсхатологический и библейский контекст истории во имя “просто человеческого” по существу – вольно или невольно – потакает разнузданию безбожных (и посему – бесчеловечных, античеловечных) сил в истории.

Вот почему “Краткая повесть об антихристе” заключающая и проблемно подытоживающая “Три разговора” – не “фотография” будущего, но именно предупредительная притча о мощи сил зла в настоящем и будущем. Притча, обобщающая “ряд основанных на фактических данных соображений вероятности”[1199].

Горькая «Повесть об антихристе» тем и горька, что в притчевой, библейски-притчевой форме описывает тему человеческой деградации и падения, человеческой капитуляции перед злом – в контрасте с тем Светом Христовым, который «просвещает всех», «просвещает всякого человека, приходящего в мiр»[1200].

… Тот, кто знает православные службы Великого поста, помнит, что возглас «Свет Христов просвещает всех!» и благословение молящихся выносимым из алтаря пламенем свечи образует один из кульминационных моментов Литургии Преждеосвященных Даров. Этому возгласу предшествует чтение из Книги притчей Соломоновых, за этим возгласом следует катавасия[1201] с исполнением (опять-таки ветхозаветный, библейский текст) фрагментов из Пс 141(140): «Да исправится[1202] молитва моя, яко кадило пред Тобою…»

Воистину, если вспомнить стихи Соловьева, навеянные прологом Иоаннова Евангелия, -

Родился в мiре свет, и свет отвергнут тьмою,

Но светит он во тьме, где грань добра и зла…[1203]

Несказанный, с трудом уловимый, но для всех и для вся насущный Свет – если проникнуться смыслами соловьевского творчества – и есть в конечном счете подлинное и непреложное «оправдание» истории. Со всеми ее свершениями и со всем ее несомненным трагизмом.

7

Высшую силу в себе сознавая,

Что ж толковать о ребяческих снах?[1204]

Подведем итог.

Так что же такое соловьевское «оправдание» истории? «Оправдание», переросшее все его славянофильские и «теократические» утопии и оттененное горечью его поздних эсхатологических предчувствий?

Прежде всего – искание взаимосвязи человечности Бога и божественности человека – взаимосвязи, противостоящей притязаниям земных Übermensch’ей. Иными словами – искание человека[1205] и времени во Христе. Искание Богочеловечества.

Искание, возможное и должное не только и даже не столько в самой истории, сколько в эсхатологическом ее контексте. В Беспредельности Божественной жизни, которую Единый и Триединый Бог “имеет в Самом Себе”[1206].

02.05.09

Примечания