«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

О нитках не беспокойся, у Сёмы есть, я уж пришивал себе вешалку на пальто.

В Риге чудные цветы – цикламены и чудная копченая салака.

Пиши мне, Люсенька, учти, что письма идут сюда почти 4 дня.

Крепко целую, твой Вася

Поцелуй Федю, привет всем родным и знакомым.

15 февраля 55 г.

200

Губер – Гроссману 19 февраля [1955, Москва]

Васенька, родной мой! Пишу тебе последнее письмо. Сегодня была у рентгенолога. С легкими все в порядке, а сердце – спрошу у Берты Абрамовны в понедельник, что значит: «Cor – аортальной формы, левый желудочек увеличен, пульсация ослаблена. Аорта склеротически изменена». Такого диагноза еще у меня не было – потому не знаю, хорошо это или плохо. Два дня была у меня Маруся. Перетерли с ней твои книги. На стол твой я натянула новый материал. За это время пришло только одно письмо – от Саши Б.[670] да приглашение из клуба. Несколько раз звонили из Союза – приглашали на заседания. Звонили Марианна и Гехтман[671] – шлют тебе приветы.

Вероника пишет, что приедет к 1 мая, купила тебе 7 красивых ракушек, будет искать еще.

Завтра хотела прийти Феня. Звонила она в прошлое воскресенье, да я шла к Шуре Губер〈у〉.

Справку для бухгалтерии Воениздата отвезла, напечатав новую и заверив в домоуправлении, – женщина, звонившая мне, сказала, что сумма большая, потому они будут переводить в два приема и без справки переводить не могут.

Сейчас я голодаю, т. к. ем все без соли, и это очень невкусно.

Была у Заболоцких. Оба выглядят неплохо.

Напиши точно, когда ты приедешь: мы с Федей встретим тебя, Федя возьмет выходной.

Между прочим, Ника пишет, что твои ракушки, что она достала, небольшие, причудливые, немного перламутровые, красивые, будет искать еще. Колины фигурки смотрели скульптора, приезжали к нему домой, восторгались, говорили, что они лучше ватагинских[672], потому что они живут.

Уговаривали бросить бухгалтерию. На днях были у меня Берта и Ксения – играли в маджонг.

Животные здоровы.

Кажется, все написала тебе. От себя могу прибавить, что скучаю очень без тебя.

Привет от Наташи, Феди, Е〈катерины〉 В〈асильевны〉. Привет Липкину.

Целую. Люся.

19. II

201

Гроссман – Губер 20 февраля 1955, [Дубулты]

Милая Люсенька, получил твое письмо-ответ. Наконец мои письма стали до тебя доходить, – пишу тебе сегодня четвертое.

Ты всерьез собралась в дорогу, все ходишь по врачам, рад, что у тебя ничего серьезного не находят. А насчет толщины, действительно, есть грех и у тебя, и у меня. Здесь у меня в комнате тоже есть зеркало, и я себя вижу во весь рост – надо худеть!! Вот ходит здесь Паустовский, сухарь сухарем. Рад, что ты купила шкафы, интересно поглядеть на них и узнать, как ты их расставила. При всей моей нелюбви к покупкам, должен сказать, что эти я одобряю. Действительно, шкафы нам нужны.

Я по-прежнему много работаю и много гуляю. Погода стала хуже, ветреней, и частые снегопады. Вдоль моря гулять трудно, все засыпано снегом.

Ездили второй раз в Ригу. Еще до того, как ты написала, купил Наташе подарок – платочек. Купил еще пару, они приятно выглядят. Программа в Риге, как в первый раз, – сперва ходили по магазинам, потом зашли в ресторанчик. Кормят в ресторанах скверно, но посидеть в них приятно, особенно после тишины в Дубултах.

Только сегодня прислали мне верстку «Кольчугина»[673] – я ее буду читать потихоньку, но вряд ли в Дубултах дочитаю.

Уже хочется домой, «соскучил». Очевидно, выедем 1-го или 2-го, это выяснится, когда возьмут билеты. Сообщу тогда телеграммой.

Продолжаю кормить собак, к двум таксам присоединилась овчарка, говорят, что она волчья дочь. Завтра, возможно, пойдем смотреть «Мост Ватерлоо» – директор обещал организовать поход в кино.

Огорчило меня, что у Нади ничего не получилось с пенсией из-за 20 дней. Ведь пустяк пустяковый – 20 дней!

Сегодня получил шуточное письмо от Берёзко и Мунблита, адресованное Липкину и мне. Смеются во всю над нами и описывают потрясающие красоты и прелести своей жизни на Истре[674]. Буду сочинять ответ.

Вчера писал Феде, он, наверное, получил мой ответ.

Публика здесь по-прежнему тихая, скромная. Много латышей, литовцев, есть татарин, есть якут, есть один коми, или, как их называют, «комик». Кормят прилично, но так как я продолжаю дурить по мясной части, то иногда у меня обед не очень богатый. Но, к сожалению, несмотря на это и несмотря на трехчасовые прогулки, не похудел.

Жалею, что не видел Некрасова. Мы с ним еще в Коктебеле встретимся осенью, наверное[675].

С удовольствием думаю об этом времени.

По-прежнему любуюсь зимним морем, стоя на пригорке. Удивительно оно хорошо.

Целую тебя крепко, моя хорошая,

твой Вася.

Поцелуй родных, привет знакомым. Люсенька, на это письмо либо отвечай сразу в тот же день, либо уж не пиши, так как боюсь, что разминусь, – письма сюда идут долго, некоторые из Москвы приходят на пятый день.

20. II.55 г.

202

Губер – Гроссману 21 февраля 1955, [Москва]

21. II.55 г.

Милый мой, Васенька! Сегодня я получила твое письмо и уже спешу ответить. Во-первых, я сейчас была у Берты Абрамовны и получила санаторную карту. Берта Абрамовна не нашла ухудшения в моем организме. Но вообще в нем мало хорошего. Дала новое сердечное лекарство, которым поят Н〈иколая〉 А〈лексеевича〉. В поликлинике встретила Катю Строгову – которая бросилась ко мне, говорила, что рада очень меня видеть, рассказывала о своей жизни и между прочим рассказала, почему не хочет видеть Феню. Говорят обыкновенно: «ищи женщину», здесь же, наоборот, «ищи мужчину». Оказывается, Феня в молодости любила жить с мужьями своих подруг (например, с Ваней Кат〈аевым〉 и Ваней Бобр〈ышевым〉[676]), Катя знала это, – например, она уезжала куда-то в командировку, и ее на вокзале провожали Феня и муж Кати (в то время Ваня Б〈обрышев〉), когда отошел поезд, она выглянула в окно и увидела, как прижались Феня и Ваня, все поняла. Но старалась об этом не думать. И теперь, когда Феня, думая, что годы прошли и Кате больно не будет, – она стала рассказывать Кате, как, когда к ней (Фене) приходил Ваня, скрипели доски кровати и еще какие-то подробности, – Феня стала Кате противна. Некоторое время она еще встречалась с ней, а потом перестала. Неожиданно – правда?

Сегодня была у меня Екатерина Васильевна, рассказывала, что умер в Ленинграде переводчик Лозинский, а его старушка-жена, увидев, что он мертв, отравилась, выпив все снотворные порошки, которые были у нее в доме. Хоронили их вместе[677].

Были у Заболоцких. Чуковские их вызвали, так как умирает Мария Борисовна[678], а Ко〈рней〉 Ив〈анович〉 в очень