Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

В следующей записке Главнауки утверждалось по поводу намеченных распродаж и их проводников, что мы «имеем право и обязанность возражать, чтобы музейное невежество не распоряжалось у нас как у себя дома, тем более что распорядительность этих людей на деле то и оправдывается». Вскоре Луначарскому было подтверждено, что «все оценочные работы уже закончены и описи с оценками уже переданы» Наркомторгу[565].

Согласно Докладу экспертов о Строгановском доме-музее, поступившему вскоре в распоряжение наркома, этот уникальный музейный комплекс, который начал формироваться с 1752 г. в здании архитектора А. Воронихина, был единственным в своем роде, соединяющим в себе богатое историко-художественное убранство и картинную галерею, собранную в Европе в XVIII в.: «Если вспомнить при этом, что ликвидация Юсуповского и Шуваловского особняков, не имевших и десятой доли значения Строгановского Дома, вызвала ряд неблагоприятных статей в заграничной прессе, то распродажа Строгановского Дома несомненно тяжело отзовется на мнении о нашем музейном строительстве и, если признается, что во многих принципиальных вопросах мы опередили музеи Европы, то ликвидация таких исключительных памятников, как Строгановский Дом, будет учитываться как известное доказательство краха нашего культурного строительства». При этом в докладе утверждалось, что содержание дома-музея в силу его высокой посещаемости – не менее 1000 человек в месяц – было почти безубыточным[566].

Вот так резко: «Крах культурного строительства!» И эти записки и доклады Луначарский пересылал в партийные органы, понимая, что они вызовут там рост недовольства наркоматом. Присоединившийся к защите Строгановского музея заместитель заведующего Музейным отделом Наркомпроса историк и музеевед К.Э. Гриневич писал в эти дни: «Говорят, А.В. Луначарский организовал секретное совещание по этому делу, возбужденному, кажется, Гинцбургом»[567]. Здесь имелся в виду первый председатель того самого «зловещего» «Антиквариата» А.А. Гинзбург, который и продвигал распродажи «дворцов целиком».

Консультантом Луначарского по делу Строгановского музея выступал в те месяцы С.Н. Тройницкий, который с 1918 по 1927 г. руководил Эрмитажем, после чего был понижен до заведующего отделом прикладного искусства. В этой должности он проработал до 1931 г., когда после «чистки» был из Эрмитажа вовсе изгнан, а в 1935 г. выслан на три года в Уфу. В 1929 г. Тройницкий выступал экспертом «Антиквариата» и прекрасно знал, какие там царят нравы. В январе этого года он писал по этому поводу директору Ленинской библиотеки В.И. Невскому: «Мы не продаем, а просто все отдаем за бесценок и без всяких гарантий»[568]. Тройницкий вновь обратился к Луначарскому 20 июня с просьбой встретиться и «обсудить судьбу Строгановского музея и Эрмитажа»[569].

Примерно такие же тревожные записки направлялись и по поводу Павловского музея. Так, уполномоченный Наркомпроса в Ленинграде Б.Н. Позерн не стеснялся писать наркому внешней торговли А.И. Микояну: «Т. Гинзбург назначил представителю иностранной фирмы Вейс цену на продажу б. Павловского дворца (близ Ленинграда) в 40 млн рублей. Настоятельно прошу Вас выяснить, было ли на самом деле что-нибудь подобное. Ведь такой поступок свидетельствовал бы о крайнем и недопустимом легкомыслии… а на глазок с одинаковым правом можно оценивать и в 10, и в 80 миллионов». Тот же Позерн писал самому Луначарскому (а тот посылал эту докладную записку дальше по начальству) 1 декабря 1928 г., «что я ни в коем случае не могу согласиться с выделением для аукциона Павловского дворца… Может, здесь вкралась ошибка, т. к. до сих пор в полном согласии с т. Гинзбургом нами велась подготовительная работа именно по Гатчинскому дворцу, представляющему и с художественной, и с исторической стороны меньшую ценность»[570].

Однако все потуги Наркомпроса остановить продажу ценностей Строгановского и других музеев-дворцов были практически бессмысленны просто потому, что еще в декабре 1928 г. берлинское торгпредство СССР заключило с фирмой «Рудольф Лепке» договор на продажу всей обстановки Строгановского дворца (вовсе без согласования с Наркомпросом!) за сумму в 4 млн марок. Фирма вскоре внесла аванс в 1 млн, но из-за начавшегося потом во Франции процесса по делу о наследстве Строгановых продажу решили отложить. Эрмитажу пришлось, чтобы не платить неустойку, подобрать из Эрмитажа картины на ту же сумму 4 млн марок. Правда, позднее, в мае 1931 г., на том же аукционе часть все-таки поступивших на продажу «вещей Строгановского дворца» принесут в Берлине компании «Рудольф Лепке» 613 тысяч долларов.

Строгановский, Елагиноостровский, Александровский, Гатчинский дворцы-музеи были закрыты в 1929 г., формальной причиной чего стало решение Совнаркома о передаче их помещений Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина. Юсуповский, Шуваловский и Шереметевский дворцы закрылись еще раньше. Из этих музеев многое пошло на продажу, многое перераспределялось в другие музеи. Только в 1988 г. Ленгорисполком принял решение «Об освобождении и передаче Русскому музею помещений бывшего Строгановского дворца». Проведенные позднее реставрационные работы позволили восстановить фасады и интерьеры здания. Впервые для посещения всеми желающими его залы были открыты в 1995 г., а официальное открытие этого филиала Русского музея состоялось только в 2003 г., однако о воссоздании прежнего великолепного и уникального убранства дворца никто речи до сих пор не ведет: слишком многое утеряно безвозвратно…

Все музейные достижения первых лет советской власти рушились в условиях мобилизации ресурсов на индустриализацию страны. И хотя Павловский дворец-музей удалось все-таки тогда спасти и его не закрыли, его коллекция пострадала больше других дворцов. В 1928–1932 гг. «Антиквариат» забрал из него половину собрания живописи – около 300 картин, 299 предметов мебели и бронзы, 1168 предметов дворцовых сервизов и т. д.

Именно с начала осени 1929 г., когда Луначарский был уже отстранен от своего поста, из Ленинграда начали отправляться в Германию теперь уже не «философские», а «музейные пароходы»: 3 сентября от причала Ленинградского торгового порта отошел пароход «Ковда», в трюмах которого находился 31 ящик с 203 картинами немецких художников XIX века. Затем взял курс на Штеттин пароход «Саксен», увозивший 45 ящиков с музейными картинами и мебелью. А 30 ноября отчалил пароход «Прейс», груз которого, отправленный «Антиквариатом», содержал уже шедевры западноевропейской живописи и прикладного искусства: полотна Тинторетто, Робера, Гварди, Рюисдаля, Греза и других живописцев, мебель работы самых известных французских краснодеревщиков, старинный севрский и мейсенский фарфор. Казалось бы, когда все это уже находилось на складах советского торгпредства в Берлине, по приблизительным подсчетам на сумму 2,5 млн марок, можно было ожидать превосходной выручки, но почти одновременно грянул гром начала Великой депрессии, и все ожидания рухнули, подтвердив шаткость и необоснованность оспаривавшейся в Наркомпросе партийной линии на сбыт за границей музейных ценностей.

И чтобы понять, какой груз «снял тогда со своей души» Луначарский, следует пояснить, что уже после его отставки установился довольно иезуитский порядок изъятия из музеев шедевров для продажи на экспорт: секретные распоряжения об этом поступали в музеи… от